Идеальная совместимость
Шрифт:
Она так близко, что я вижу, как дрожат ее мокрые ресницы, и как блестят на щеках влажные дорожки от пролитых слез, которые она пытается остановить и не может.
Заметив, что я очнулся, Тея замирает. И выдыхает мое имя так тихо, будто боясь спугнуть:
— Виктор!
Машинально наклоняется ближе. Ее светлые волосы касаются моей щеки. А пальцы осторожно ложатся мне на висок, словно она проверяет — насколько я в сознании.
— Ты проснулся… — замечает с улыбкой сквозь слезы.
Я смотрю на нее несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Голова тяжелая. В боку тупая боль, вызванная…
— Владимир… — хриплю я, наконец, сложив в голове все пазлы.
Тея быстро кивает.
— Он жив. Не переживай!
Эти слова возвращают мне способность дышать. Я очень… Очень за них благодарен. Прикрываю на секунду глаза. У меня к этому засранцу масса вопросов. И если бы он не выкарабкался, клянусь, я бы нашел способ его оживить, чтобы их задать!
— Операция прошла… — Тея делает вдох, пытаясь говорить спокойно, — успешно.
Я медленно поворачиваю голову. Тея все еще держит мою руку. Так крепко, что её тоненькие пальчики побелели.
Кап…
Оказывается, это была не вода, а ее слезы, падающие мне на лицо. Приглядываюсь к ней внимательнее. Теона выглядит совершенно измученной. Волосы растрепаны. Под глазами тени. Губы искусаны в кровь.
— Почему ты плачешь?
— Я не плачу, — нахохливается Тея, и буквально тут же еще одна соленая капля падает мне на щеку. Я с трудом поднимаю руку и касаюсь ее лица. Стираю мокрую дорожку. Она замирает. На секунду закрывает глаза, ластясь к моим неуклюжим пальцам. И вдруг резко выдыхает, будто только сейчас разрешая себе поверить, что я в порядке.
— Я так испугалась…
— Как ты узнала?
— Через публичный контур! — ее губы обиженно вздрагивают. — Только ведь там не было никаких подробностей! Я чуть с ума не сошла! Примчалась сюда…
— Сама, что ли?
— Нет! С охраной. А тут этот человек… Как его? Александр Костин?
— Есть такой, да.
— Так вот он, конечно, попытался мне объяснить, что происходит, но, кажется, он мне врал! — последнюю часть Тея сообщает мне мысленно, видно, опасаясь, что у нашего разговора могут быть уши.
Я смотрю на нее и чувствую странное, непривычное тепло где-то внутри. Надо же… Она правда боялась. За меня…
Осторожно провожу большим пальцем по ее щечке.
— Я же обещал…
Она смотрит на меня, не понимая.
— Что?
— Что сделаю все, чтобы у нас получилось. Интересно, как бы я выполнил свое обещание мертвым?
Тея моргает. И вдруг начинает смеяться. После наклоняется ниже и осторожно касается лбом моего лба. Греет дыханием мои ледяные щеки. Вообще, конечно, интересно, какого черта здесь так холодно!
— Ты невозможный человек, Тор…
Ее голос пропитан нежностью, которая пробирает меня до костей. Странно, да? Вокруг нас творится полнейший хаос. Система рушится. Правда о прошлом перестает иметь хоть какую-то цену. А все, о чем я могу думать, так это о том, что я сделаю всё от себя зависящее, чтобы эта женщина больше никогда так не плакала.
Момент этого удивительного осознания нарушает стук в дверь.
— Черт…
Тея оборачивается. В ее движении появляется настороженность и как будто… готовность меня защитить? Я не знаю, что ей известно, и потому такая настороженность, конечно, понятна. Но в то же время… Черт. Я становлюсь слишком сентиментальным.
На пороге стоит Марк. Выглядит он так, будто пробежал полгорода без остановки. Волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут, в покрасневших глазах — злость, тревога и облегчение, смешанные в один невозможный коктейль.
Несколько секунд он просто смотрит на меня. Потом выдыхает.
— Живой. Не врали…
Я перевожу взгляд на Тею. Концентрироваться с каждой минутой все труднее. Современная медицина, конечно, здорово ускоряет регенерацию, но все же у меня была изъята часть жизненно важного органа.
— Похоже, ты зря подозревала моего лучшего друга во всяких непотребствах, — выдавливаю, поудобнее устраиваясь на подушке.
Тея не возражает.
— Я знаю. — Ее голос звучит мягко, почти виновато. — Он так о тебе переживал…
— Эй! Может, вы не будете говорить обо мне так, будто меня здесь нет?
Теона смотрит на Марка и едва заметно кивает. А потом и вовсе отходит в сторону, тактично освобождая пространство у моей капсулы. Марк подходит ближе. Останавливается у борта и некоторое время молча меня рассматривает.
— Если я спрошу, какого хрена произошло… — он наклоняет голову, — ты мне все равно не ответишь?
Я усмехаюсь. Губы стягивает.
— А что говорят в публичном контуре?
— В том-то и дело, что ничего! Информация полностью засекречена.
Почему-то я даже не сомневался, что так и будет. Если Владимир действительно мой отец… Подумать только! У него, очевидно, были причины это скрывать. Причины, которые, судя по всему, остаются актуальными даже спустя столько лет.
— Тогда, боюсь, я действительно не имею права распространяться.
Марк внимательно на меня смотрит. Коротко кивает. Растирает ладонью шею.
— Это как-то тебе угрожает?
— Не думаю.
— Понял.
И это все. Никаких обид. Никаких лишних вопросов. В этом весь Марк. Мы дружим с детства, и он прекрасно знает, как работает система. Если допуск закрыт — значит, для этого есть причины.
— Главное, что ты жив, — бурчит он, отступая на шаг, и переводит на Тею взгляд, который при виде ее сразу смягчается.
— Кстати, твоя жена… — он слегка прищуривается, — устроила здесь настоящий переполох.
На что Тея только пожимает плечами и с некоторым смущением отвечает:
— У меня были на то причины.
Марк усмехается, но ничего не говорит. Дверь в палату снова открывается. Учитывая уровень секретности, это не палата, а какой-то проходной двор! Но… нет. В комнату входит Костин. Останавливается у входа и с нескрываемым облегчением выдыхает.
— Вы уже в сознании. Хорошо.
Я поворачиваюсь к Тее и Марку и взглядом прошу их оставить нас с Александром наедине. Те поспешно ретируются.