Чтение онлайн

Проводник постучал в дверь купе.

– Сэр, вы просили разбудить вас к восьми!

– Спасибо! – крикнул я, медленно сел и свесил ноги с койки.

Я ехал один: в это время года трансъевропейские экспрессы ходили полупустые. В вагоне, кроме меня, было лишь шесть пассажиров. Почувствовав, что мерзну, я начал одеваться. За окном проносилась рассекаемая поездом лесистая местность, без каких-либо следов человеческого жилья. Иногда леса сменялись заснеженными пустошами; глядя на них, даже невозможно было определить, какое государство мы проезжаем.

Привычно сжав в ладони тигриный клык, я подумал о Томасе. Я не без оснований покинул Лондон тайно, Эгельманн должен был это понять. Я надеялся, что не попаду под волну его гнева, вернувшись. Интересно, хватился? Может, и нет. Мы еще не стали друзьями, он всего-то пил со мной и проводил ночь под моей крышей. Мне казалось, для дружбы нужно больше. Хотя если вспомнить Сальери и Моцарта, все может начаться со случайных разговоров. А если Гильгамеша и Энкиду, – то и со случайных драк. Я усмехнулся и выбросил мысль из головы. Нужно было быть начеку.

– Артур, я бы и не догадалась, что вы соня! – Графиня, уже сидевшая за столиком с тарелкой овсянки и блюдом тостов, благодушно улыбнулась. – Вы производите впечатление жаворонка.

– Обманчиво. – Я поклонился и сел напротив. – Хорошо спали?

– Да, благодарю, нигде не сплю лучше, чем в поездах, – отозвалась она, рассеянно дотрагиваясь пальцем до крупного аметиста в своей серьге.

Подошедшему официанту я заказал только крепкий кофе. Графиня подняла брови.

– У вас плохой аппетит, мой мальчик?

– По утрам – обычно да.

– Это плохо, завтрак – самое важное время дня.

Давно никто не говорил со мной в подобном тоне. Пожалуй, я не слышал этих воркующих заботливых ноток с отъезда матери. Мысль заставила нахмуриться, но тут же я нашел силы бодро ответить:

– Видимо, не в моем случае.

Разговоры с попутчиками в поездах почти всегда случайны. Мы знаем, что, скорее всего, судьба более не столкнет нас с этим человеком, только поэтому такие разговоры иногда откровеннее, чем стоит себе позволять, и откровеннее тех, что мы ведем с друзьями. Я не разрешал себе ничего подобного, и наша с графиней беседа текла вяло; обсуждали мы случайные темы: от положения на Балканах до театра. Постепенно я успокаивался; вчерашние странные подозрения оставляли меня. Но вдруг графиня с улыбкой спросила:

– Простите, что спрашиваю, Артур, но не страдаете по Лоррейн?

Удивленный, я поставил чашку, из которой собирался отпить.

– Нет. Нисколько.

Мне не нравился ее взгляд. У немногих пожилых людей он остается таким цепким, внимательным, будто покалывающим. Глаза графини блеснули лукавым любопытством.

– Она говорила мне о вас множество вещей. Жаль, что ваш союз не удался.

– Насколько я знаю, у нее сейчас…

– Мистер Нельсон? Да-да, помню этого джентльмена. Не могу не отметить, у мисс Белл странный вкус.

– Зато он дорожит ею, – холодно отозвался я.

– Да? – Графиня разглядывала чаинки на фарфоровом дне. – Я рада, если так, но…

– У Нельсона не бывает случайных связей. Если он позволяет кому-то быть рядом, значит…

– Вы хороший друг. – Она снова глянула на меня, чуть склонив голову.

– Я констатирую то, что вижу. Не более.

Брови, ощипанные в ниточку, взлетели. То ли я уязвил ее, то ли развеселил, понять было трудно. Она помедлила, намазывая джемом тост, потом продолжила:

– Тогда вы не обидитесь, если я тоже скажу, что вижу? Мистер Сальваторе, современные молодые люди так любят скрывать чувства. Вечно стараетесь казаться отчужденным… Поверьте, ваша душа мало интересует меня как место, куда я могу влезть, и тем более как место… – она деликатно кашлянула в ладонь, – отхожее. Я лишь выказала уважение к дружбе. Я очень ее ценю. Она – редкий прелестный цветок на лужайке жизни.

– Простите, – вздохнул я. – Вы правы. Просто наша дружба давно… остыла.

– Дружбе, да и любому общению, это свойственно временами. Не переживайте.

Она улыбнулась шире, начала есть хлеб и замолчала. Я смотрел на свою чашку с кофе. Странно… что-то необычное исходило от этой женщины: то отталкивающее, то располагающее. Я никак не мог определиться, как отношусь к ней, но одно понимал отчетливо: опасность где-то близко. Неужели все же от нее? Или… Нет.

Окна брызнули осколками. Люди закричали, некоторые, защищая головы, бросились на пол; другие вскочили. В первый миг я подумал, что произошел сход с рельсов, но почти сразу заметил: вровень с поездом неслась воздушная гондола. Гондола, обитая железом.

Кто-то уже истошно вопил.

Вооруженные люди в темной одежде, с закрытыми тканью лицами, появились быстро и бесшумно. Я сосчитал – четверо. Четверо сипаев изучали лица; угрожающий блеск клинков заставил моментально сесть двух поднявшихся было мужчин, на одном из которых была форма Легиона. Я по-прежнему стоял и, к удивлению своему, видел: старая графиня тоже стоит.

Сипаи смотрели на нас. Я смутно догадывался, кого они ищут, и оказался прав. На плохом английском один потребовал:

– Все на пол, кроме, – взгляд остановился на моем лице, – тебя.

Откуда они узнали о вещи, оставленной в купе? Выяснять было некогда, я лишь кивнул. Люди вокруг опускались на колени, потом ложились и как будто стараясь сжаться. Этих нескольких секунд было достаточно, чтобы вспомнить, сколько патронов в моем револьвере. Как только последние пассажиры – женщина с ребенком – легли на присыпанный осколками пол, я взвел курок, вздернул оружие, развернулся и сделал четыре выстрела.

Упали двое; двое других бросились. Я выстрелил снова и попал одному в правое предплечье, он отступил. Второй атаковал тальваром, и когда я увернулся, лезвие с пугающей легкостью разрубило стол. Лихорадочно оглядевшись, я схватил трость графини – не частично деревянную, как у Лоррейн, а металлическую. Следующий удар я принял на нее.

В Легионе мне редко приходилось сражаться, а если приходилось, то с использованием огнестрельного оружия. Фехтовать я почти не умел и получил рану в предплечье при следующем броске сипая. Его напарник, пришедший в себя и перекинувший тальвар в левую руку, подступал, зажимая меня в ближний угол. Кровь заливала рубашку, стекала по ладони и делала пальцы липкими. Я по-прежнему сжимал трость графини в другой руке. Я благодарил судьбу уже за то, что лишь немногие из чертовых индийских дикарей умели обращаться с револьверами. Иначе у меня не было бы шанса вообще.