Чтение онлайн

— Я этого не знал, — обеспокоенно сказал Потап. Клава оживилась:

— Займемся чем-нибудь?

— Придется. В шахматы играете?

— Шахмат нет. К тому же я играю только в шашки. В поддавки.

— Жаль. А у меня шашек нет. Всегда с собой ношу, а сегодня как-то забыл, — огорчился лже-Борис, хлопая себя по карманам. — Ну что ж, пойду поищу.

— Может, в карты? — Пыталась удержать его профессорская дочь.

Мамай взглянул на собеседницу и, хотя ей не было еще и сорока, дерзко спросил ее отчество.

— Петровна, — сказала Клавдия, каменея.

— Так вот, Клавдия Петровна, шашки гораздо лyчше развивают умственное мышление. Настоятельно рекомендую. А уж после того, как оно разовьется, можно садиться и за карты.

Потапу было не до шашек. Ему надо было в туалет. Побродив по коридору, он разыскал в тупике дверь, но она оказалась крест-накрест забита досками. Открытый туалет нашелся на втором этаже. Туалет, как и все заведение в целом, был тоже женским, поэтому такие дополнительные удобства, как писуары, в нем отсутствовали. Судя по всему, в единственной кабине кто-то был. Во избежание конфуза Мамай отошел к окну. Прошло пятнадцать минут, а из кабины не выходили. Более того, там слышалась возня и совершенно неуместный лязг железа. Потап нетерпеливо постyчал в дверцу.

— Мадам, нельзя ли побыстрее?

В кабинке вдруг стало тихо. Прошло еще несколько минут, но по-прежнему никто не появился. Потап топтался на месте, словно конь. Плюнуть и просто так уйти он не мог. Туалет не то место, откуда уходят с тем, с чем и пришли.

— Помощь не нужна? — не церемонясь, поинтересовался чекист.

Наконец щелкнул шпингалет и с тихим скрипом дверца отворилась…

Застыв, они стояли друг перед другом, будто восковые фигуры. Но несмотря на внешнюю неподвижность, внутри каждого из них бушевали страсти. Схематично душевное состояние первого человека можно было выразить так: крайнее изумление — изумление — недоумение — подозрение — жажда крови. Второй испытывал несколько иные чувства: испуг — сильнеиший испуг — паника.

Первым был, конечно, председатель. Первым он и пришел в себя.

— Манюня… — сказал он тихо, — ты ли это?

С затравленным взглядом, осунувшийся, неузнаваемо изменившийся, но тем не менее вне всякого сомнения это был он — беглый подмастерье.

— Я, — признался эфиоп.

Мамай подозрительно осмотрел домашние тапочки эфиопа, вязаные носки, не новый байковый халат и спросил шепотом:

— Ты что здесь делаешь, скотина?

— В туалете… быль.

— Больше месяца? Ты что, издеваешься? Ты хочешь убедить меня в том, что пока я, твой лучший друг, недосыпал ночами, пока твой папа убивался по тебе в припадках, пока твои соратники места себе не находили, ты, козья морда, отсиживался здесь? В бабской казарме! Нет, этого не может быть! Потому что если это так, то я тебя задушу.

— Спаси меня, Потап, — жалобно заныл Тамасген.

— Сначала я тебя задушу.

— Я тебе все объясню.

— Ладно, — сказал Мамай, немного остыв, — но если ты мне объяснишь не все…

Чекист огляделся вокруг в поисках какого-нибудь тупого тяжелого предмета, но не нашел ничего подходящего.

Впрочем, ничего подобного и не понадобилось — Гена объяснил все.

Они уединились в маленькой каморке, где хранились швабры, ведра, веники и прочий инвентарь. Сбивчиво, задыхаясь от волнения, эфиоп начал исповедоваться.

…В тот памятный день Тамасген с утра сидел в конторе, дожидаясь шефа. Вместо шефа часов около десяти пришла незнакомая девушка и спросила Мирона Мироныча, пояснив, что он обещал ей сделать инструктаж. В интересах дела эфиоп решил выяснить, что конкретно она имеет в виду и не может ли он помочь. Незнакомка сама точно не знала, но предложение восприняла с радостью. К тому же у нее сломался телевизор, и Гена вызвался его починить. Короче, еще до обеда они оказались у нее дома, в общежитии. К вечеру того же дня они выяснили, что жить друг без друга не могут. Что происходило в следующие три дня, гордость Африки не помнил, потому что много пил и мало спал. Очнувшись на четвертый день голым, со связанными руками, ногами и кляпом во рту, эфиоп вдруг осознал, что вполне мог бы жить и без этой доброй, но назойливой девушки. С этим осознанием он пролежал до вечера в запертой комнате, пока не вернулась с работы она. Они поздаровались, Гена сказал, что очень рад был познакомиться, но ему пора уходить. Люда не поверила. Гена принялся уверять, что ему действительно надо идти, но Люда, видимо, опять не поверила, потому что на следующий день он вновь оказался связанным. И так каждый день. Разумеется, эфиоп пытался сбежать, но бежать было не в чем, все его вещи Люда спрятала, выдав взамен халат и тапочки. И лишь неделю назад Тамаcгену удалось втереться в доверие своей владелицы и освободиться от пут. Теперь он мог самостоятельно выходить на короткое время из комнаты, но не чаще трех раз в сутки.

— Спаси меня, Потап, — заблеял подмастерье, преданно заглядывая бригадиру в глаза.

— "Спаси-и", — передразнил Потап. — Потаскун! О чем ты раньше думал?

— Я думаль…

— Молчи! Знаю я, о чем ты думал.

— Я больше не бу-ду. Давай убежим.

— Куда ты побежишь, дура, в тапочках? Курам на смех. Еще подумают, что я с тобой знаком. Да и не время сейчас. Я за тобой вернусь. Дня через два. К твоему внезапному возвращению никто морально не готов. Придется тебе пораспутничать еще пару дней. И вот еще что, — предостерег Мамай, — поменьше шляйся тут в таком виде. Ходишь, как евнух. Где-то здесь, в окрестностях, бродят Пиптик и сын баптиста. Не хватало еще, чтоб они встретили тут уважаемого товарища Степана. Вот будет потеха! Учти, если попадешься кому-нибудь на глаза, — я от тебя отрекусь. А сейчас тихо, как мышка, беги к своей невесте и не высовывай носа. Она, должно быть, уже объявила розыск. Дуй!

Соблюдая меры предосторожности, африканец прокрался вдоль стены и, бросив из полумрака просительный взгляд, шмыгнул в комнату № 36. Бригадир прикрывал его с тыла. Все обошлось спокойно.

На лестничной площадке между первым и вторым этажом Мамай наткнулся на Пиптика. Балетмейстер сидел на детском трехколесном велосипеде и тихо плакал. Увидев председателя, он растер по щекам слезы и страстным голосом объявил:

— Я женюсь, женюсь нa ней! Она такая женщина!

Мамай посмотрел на него сверху вниз, зевнул и прошел мимо. Все это становилось скучным — слишком много любви для одного дня.

Сбежав по ступенькам и набрав разгон, Мамай ринулся прямо на проходную.

— Сделал дело — гуляй смело! — гаркнул он, застегивая на ходу пальто. — Мамаша, открывай врата! Осторожно, я иду! Что?! Спишь на посту!

Разбуженная необычным шумом, баба Лида вскочила с тахты и бросилась к дверям. Напористость молодого человека сбила ее с толку, и она смогла что-то сообразить лишь тогда, когда замок уже был откpыт.

— А? Что? Кто? — растерялась вахтерша.

— Кто?! Вы еще спрашиваете? Как фамилия?

— Ма… Ма… Ма… А ты кто такой?

— Идите работать и никого не выпускайте. И за что вам только премию платят?

Из злачного места Потап убрался с легким сердцем и тяжелой головой.

Поминки кончились. Начались будни.