Чтение онлайн

— Отрок, — возразил Цап.

— Чего?

— Я говорю — молодой еще, в стадии отрочества. Это у него вид такой… усталый.

— Да, жизнь нынче трудная пошла. Я слышал, вы под следствием были? В райкоме об этом только и говорят.

Афанасий Ольгович посмотрел на председателя дерзким, прищуренным взглядом и тоном бывалого уголовника заявил:

— Было дело, менты как-то замели. Хотели дело пришить, но я отмазался. Меня голыми руками не возьмешь.

— Да уж, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, — сказал Потап, думая о чем-то своем. — И что же вам инкриминировали?

— Сопротивление представителю власти — раз, уничтожение и разрушение памятников истории и культуры — два, организация групповых действий, нарушающих общественный порядок — три, — без запинки ответил Цап. — За все про все — пятнадцать суток с конфискацией… Чтобы откупиться, пришлось свинью отдать.

— Легко отделались. На вас это не похоже. Я вижу, вы становитесь совсем другим человеком. Нам такие бойцы нужны, закаленные, так сказать, в темницах и прочих помещениях. Да. Чуть не забыл! Завтра мы отмечаем круглую дату: пятьдесят дней как Ленин помер семьдесят один год назад, приходите, посидим в теплой компании. Будут только свои.

— Приду, — помедлив, пообещал завхоз. — Кабанчика продам и приду.

…В честь семьдесят первой годовщины со дня смерти вождя мирового пролетариата был дан траурный обед. На поминках присутствовали: товарищ Мамай, товарищ Брэйтэр, товарищ Куксов, товарищ Харчиков, товарщ Коняка, товарищ Сидорчук, другие неофициальные лица. В число других лиц вошли: Пиптик, сын товарища Коняки — Василий и дьякон козякинского прихода отец Иаков (в миру — Яшка Крендель), доводившийся Мирону Миронычу шурином и духовным братом. Его пригласили для отпевания покойного.

Первым речь держал Потап. Он открыл красную папку с надписью "Доклад" и хорошим голосом зачитал собравшимся два первых и два последних абзаца из доклада товарища Пономарева, напечатанного в газете "Труд" за 22 апреля 1985 года. Завершив вступительную часть фразой "Дело Ленина живет и побеждает", председатель захлопнул папку и обратился к дьякону:

— Приступайте, отче.

Отец Иаков опустил глаза долу, откашлялся и затянул бабьим голосом заупокойную. Райкомовцы, все как один, вытянули шеи, пытаясь разобрать бормотание дьякона. И лишь баптист вел себя так, будто мудреные слова ему давно известны, и даже подпевал в нос:

— Ижесинанебесиосподиами — илу — у — уй.

Наконец стали выпивать и закусывать. Как водится на поминках, за столом царило уныние. Пили молча и усердно. Особенно торопился дьякон.

— Ну, други мое, по единой, — предложила духовная особа, в нетерпении поднимая рюмку, — за царствие небесное.

— Странные все-таки у христиан привычки, — ни к кому не обращаясь, произнес чекист, — едва только проводят человека на тот свет и тут же садятся животы набивать.

— На все воля Божья, — смиренно молвил дьякон и, перекрестив уста, выпил рюмочку.

После второй присутствующие повеселели. Отец Иаков, сидевший по левую руку от Потапа, начал интересоваться: а кто, собственно, виновник торжества?

— Владимир Ильич, — сказал Потап.

— Это который? — благодушно спросил батюшка, раздирая остывшего цыпленка. — Это усопший Олейкин? Главбух подстанции?

— Нет, ваше преподобие, не главбух.

— Тогда Флейшман, значит. Знавал покойногo, знавал. Э-хе-хе, пути Господни неисповедимы.

— Нет, не Флейшман, ваше преподобие, — успокоил председатель, — нашего Ульяновым кликали.

Дьякон крайне удивился, даже перестал жевать.

— Ульянов? Что вы говорите! Я же его давеча в бане встречал. Здоров был, голубь. Хотя… его, кажется, Владимиром Олеговичем звали… Запамятовал, выходит. Э-хе-хе, — легко вздохнул святой отец, выдергивая из крылышка корни перьев, — неисповедимы пути Господни. Олейкина отпевал, Флейшмана отпевал, а вот Ульянова не довелось. Когда же он почил?

— Да уж давненько почил. Вам наполнить?

— Ага, сын мой, наполни за царствие небесное. Ну, други мое, по единой.

Преподобный Иаков выпил не крестясь и уж совсем по-мирски крякнул. Памятуя о дороговизне продуктов, он отложил разговор и торопливо принялся закусывать.

В комнате звучало однообразное чавканье и стук ложек.

Некоторую оживленность в поминальный вечер внес Афанасий Ольгович, опоздавший к началу мероприятия.

— А-а-а! — поздоровался Коняка. — Путчист явился! Вот я тебя!

— Плевал я на тебя, — хладнокровно заявил фермер, взглянув на недруга с такой брезгливостью, будто перед ним был таракан.

Опешив сперва от такой дерзости, Мирон Мироныч наконец пришел в себя и полез на Цапа с кулаками:

— Ах ты урка!..

— Сядьте, — осадил его председатель и прекратите так много курить. Известно капля никотина убивает лошадь?

— Я не лошадь, — поник баптист.

— Кони от него тоже иногда дохнут. Проходите Афанасий Ольгович, к столу. Что это на вас лица нет? Ешьте.

— Не хочу, — отказался Цап, присев справа от Потапа.

— Тогда пете.

— Не хочу.

— Не надо. Да что с вами? У вас такой вид, словно вам вот-вот рожать.

Свиновод и в самом деле выглядел неважно, он был необычайно скован и как бы прислушивался к самому себе.

— Кабанчика продали? — осведомился Потап.

— Нет, — тихо шепнул Афанасий Ольгович.

— Себе, значит, оставили?

— Нет.

— Куда же вы его дели?

— Я… Я… съел упыря…

— Как?

— Целиком. Довел он меня… Так я его зарезал и зажарил. Теперь вот… живот болит. Невмоготу…

— Конечно! Чего же вы еще ожидали от зверя, которого собственноручно закололи, а затем сожрали.