Чтение онлайн

Город все еще скрывался в рассветном синем тумане, который сменялся розово-золотистой глазурью там, где земля встречалась с небом; высокие деревья и башни, бледные купола и блестящие зубчатые стены казались частью невероятной сказки, которую туристы так старательно разыскивали и которую их гиды так плохо понимали. Было приятно наслаждаться роскошью пейзажа без возвращающих с небес на землю замечаний Малкольма Квелча. Шум гребных колес и моторов, которые неторопливо набирали обороты, медленно приковывал внимание, и я стал наблюдать за босыми смуглыми мальчиками и мужчинами, что носились взад-вперед в утреннем тумане, выкрикивая приказы, натягивая канаты, отталкивая корабль от берега, запуская двигатели… Когда я опять посмотрел на Старый Каир, мне вновь открылся тот же самый пыльный современный европейский город, который я впервые увидел на железнодорожной станции; суровые неоклассические здания говорили об усилиях нынешних наследников Александра и Птолемея, пытавшихся установить стабильность в этом хаосе рас и религий. В те дни многие из нас еще взывали к Британской империи, веря, что она сможет сохранить повсюду мир и порядок. Немцы всегда восхищались британцами. Гитлер удивился сильнее всех, когда британцы примкнули к большевикам и, уничтожив его, сами пришли к неизбежному поражению! Кто мог предсказать, что в них проснется жажда саморазрушения?

С пришвартованной фелуки, нильской птицы под белыми парусами, послышался стук барабана и завывание местной скрипки и кларнета; на борт поднималась какая-то церемониальная процессия — мужчины в темных европейских костюмах несли гирлянды розовых цветов, женщины были одеты в золотое, синее и светло-вишневое; по сравнению с этой толпой даже одесская свадьба показалась бы убогой.

Эсме вернулась ко мне. Немного бледная, она потягивала «Виши» из стакана, поднесенного ей мальчиком-нубийцем. На ней было светло-зеленое шелковое платье.

— Что они делают, Максим? — Ее отношение ко мне теперь решительно переменилось, мы опять наслаждались жизнью, став мужем и женой.

На мгновение нами овладела смесь ужаса и похоти, которая вызывает всплеск адреналина и лучше всего растворяется с помощью сексуальной активности, а Эсме стала как-то странно льнуть ко мне — я счел этот знак лестным и, возможно, немного тревожным. Я опустил руку на ее маленькие плечи и сказал ей, что они, похоже, празднуют свадьбу, хотя непонятно, сколько дней уже длится церемония. Пока мы стояли рядом, наблюдая за лодкой, над которой по-прежнему разносились визгливые звуки Африки, я понял, что боюсь не перспективы брака, а угрозы предательства. Я был уверен, Эсме не предаст меня, но боялся, что Судьба может снова похитить мою возлюбленную. В те дни меня преследовал неприятный неясный страх, который не могло рассеять даже утешительное снадобье Квелча. Мои чувства к Эсме были глубокими и неизменными. Думаю, наше взаимное сексуальное удовлетворение достигло максимума в те дни прекрасного равенства. Я мог только наслаждаться такими пугающими удовольствиями, если они были востребованы обеими сторонами — когда инь и ян достигали их окончательного воплощения, когда мужественность и женственность обретали гармонию. Эта сила несет удовлетворение, только если одинаково воздействует на двух влюбленных. Я полагаю, что нельзя просто использовать женщин для выплеска (хотя, должен признать, существуют определенные женщины, которые прямо-таки требуют этого). В конце концов, говорю я миссис Корнелиус, женщины — единственные, кроме мужчин, разумные существа на Земле! Миссис Корнелиус не испытывала сочувствия к суфражизму на том основании, что не хотела «голосовать за ту же банду дротшил, которые и так уже сидят где им надо». Я говорю, что женщины — половина населения Земли. Обязанность мужчины — защищать женщину от того зверя, который таится во всех мужчинах и которым они управляют, но обязанность женщины — не злить этого зверя. Половина ответственности — моя, говорю я, а другая половина — ваша.

Она не соглашается. Она не феминистка.

— Все, тшто я могу сказать, Иван, — держи своего маленького Джонни Вилли в тшортовых штанах или рискни, извини за мой французский, потерять сто процентов яиц!

Мне ее взгляды казались чрезмерно консервативными. Я все-таки радикал. Но совершенно бессмысленно спорить с женщинами, когда речь заходит о рациональном поведении. Они — существа импульсивные, и я полагаю, что было бы чистейшим безумием требовать от них чего-то иного.

Эсме указала на небо, где парил ворон с коричневой шеей, осматривая прибрежные развалины в поисках лакомого кусочка.

— А это и правда орел, Максим?

Удивленный, я сказал ей, что только она могла разглядеть такую красоту в отвратительной птице. Эсме настояла, что птица все-таки красивая. Я молча дивился способности женщин обнаруживать в обычных, даже непритязательных вещах нечто благородное и возвышенное. Валентино — яркий пример. Ворон расправил крылья, чтобы на миг взгромоздиться на нашу украшенную кисточками крышу, как раз возле рулевой рубки, где пухлый египетский капитан, с важным видом носивший грязную белую форму, и его смеявшийся помощник, нубиец с голым торсом, направляли наше судно к середине реки. Гребные колеса вспенили воду, и белые брызги, взметнувшись, заслонили город.

Через полчаса мы оставили Каир позади, и нам, словно бесконечные ряды крестиков и ноликов, открылись бескрайние поля, пересеченные десятками узких каналов. Сельский пейзаж практически не изменился с тех пор, как фараоны возвели свои первые великие пирамиды. За пределами пальмовых рощ все вокруг покрывали яркие желто-зеленые лоскуты кукурузы и хлопка, а у колодцев и плотин бесконечно ходили кругами старые верблюды, перетаскивая воду, в которой рождены все наши судьбы.

Какое-то время египетская свадебная лодка плыла за нами, ее пассажиры махали руками, улыбались и обращались к нам с загадочными приветствиями, но потом порыв ветра наполнил высокий парус, и фелука понеслась почти под прямым углом, едва не задев наше левое колесо, которое продолжало неустанное кружение, шипя и стеная, словно речной верблюд, сварливый и крепкий. Фелука унеслась прочь, а ее команда только смеялась, видя такую близость ужасной смерти!

Миссис Корнелиус вернулась; в одной руке она держала коктейль, а другой вела усмехавшегося профессора Квелча. Она открыла восхитительный рот и радостно выкрикнула:

— Вы ведь можете быть гадким маленьким мальтшиком, когда хотите, а, Морри?

Он добился одобрения от пьяной миссис Корнелиус и приблизился к тому, чтобы услышать благословение и от трезвой. Она с нежностью относилась к людям, «пострадавшим», как она выражалась, от мира.

Мы миновали окруженные пальмами дамбы, возведенные на случай наводнения, ряды финиковых деревьев, фиг и олив, которые возвратили в Египет предприимчивые французы и англичане, а когда я повернулся, чтобы посмотреть на далекий берег слева, то с удивлением увидел местного уроженца в превосходно скроенном европейском костюме и темно-красной феске. Мужчина поднялся по лестнице на открытую палубу, поклонился леди и поприветствовал их, а потом протянул ладонь нам. Я видел, что Квелч удивился так же, как и я, но нам оставалось только обменяться с гостем рукопожатием. Квелч вел себя очень официально и отнесся к посетителю без восторга. Нас представили Али-паше Хамсе, которого я тотчас признал: в нескольких номерах египетской «Таймс» он упоминался под другим именем как высокопоставленный член «Вафд», с недавнего времени «независимого» парламента Египта! [426]

Я понял, что он принадлежал к лучшей породе бледных, круглолицых египтян, не испорченных семитской или негритянской кровью. Как бы я ни относился к его политике, я испытывал к нему лично уважение и сожалел о первоначальном поспешном суждении. Потом я научился ценить людей по их делам, а не по цвету кожи или по религиозным предпочтениям. Есть, например, обитающие на берегах Нила феллахи, в жилах которых течет кровь людей, создавших первый литературный язык, первые храмы и гробницы. Не их вина, что пришли иностранные захватчики, решившие отнять у них наследие и любимую христианскую веру. И если эти люди стали хуже, то только из-за усилий еврейских и арабских торговцев наркотиками, искавших выгоду в том, чтобы лишить этих выносливых феллахов энергии, а ведь их и без того ослабила вода, которую отравили несовершенные сооружения британских инженеров. Британцы первыми признали: дамба оказывает отрицательные побочные эффекты. Они утверждали, что приложили все усилия для решения проблемы, но никак не хотели замечать, что сами помогли ее создать. Британцы часто вели себя так — и за границей, и дома. Их филосемитизм стал настоящим проклятием. Я все еще полагаю, что они держали в руках ключ к будущему. Даже Герберт «Социалист» Уэллс, понимавший обязанности британцев, стал забывать о них в те ужасные, полные сомнений годы после Первой мировой. Призрак большевизма испугал британцев. Он только в Англии оказался неожиданностью! Герой Уэллса в «Облике грядущего» [427] гордо предсказывает будущее, в котором Человек победит Хаос во всей Вселенной — и только тогда он начнет учиться! Как близко это было к моему собственному уничтоженному видению. Теперь я узнал, что Хаос — творение Бога и наш долг — навести порядок в отведенном нам уголке Вселенной. Возможно, все мы не слишком спешили брать на себя ответственность. Я не могу осудить ни Британскую империю, ни американцев, ни Гитлера, ни Муссолини, не принимая части вины и на себя.

Али-паша Хамса получил образование в Англии в школе, название которой я не запомнил, но профессор Квелч, услышав его, сделал паузу. У меня сложилось впечатление, что познания Квелча, хотя и отличавшиеся глубиной, были куда менее существенны, чем интеллектуальные богатства мистера Хамсы. Египтянин вдобавок получил степень в Кембридже. Поэтому мы не вполне понимали, как действовать дальше, но, само собой разумеется, именно миссис Корнелиус сломала лед, взяв за руки мистера Хамсу и профессора Квелча. Она засмеялась:

— Ну разве мне теперь не свезло, меня развлекают два таких умных и обаятельных жентельмена. — Она увела их, послушных, как овечки, и мы с Эсме снова остались наедине.

В присутствии египтянина она чувствовала себя неловко.

— Он напоминает мне о тех турецких офицерах. Эти ублюдки так гадко обходились со всеми девочками.

Я немного резко посоветовал ей забыть о константинопольской жизни. Она скоро станет моей женой и кинозвездой. Она родилась в Отранто, и роды принял доктор Кастагальи. До этого, напомнил я, были только фантомы, призрачное предсуществование. Услышав мои увещевания, она опустила голову.

— Мне очень жаль, Максим.

Конечно, я тотчас простил ее.

Крепкая парусная лодка тянула за собой несколько барж, которые глубоко уходили в воду под тяжестью груза, напоминая стаю примитивных речных монстров, готовых пожрать далекий город. Симэн вышел из бара, где он беседовал с Радоничем.

— Кажется, в конце концов «Бен-Гур» нас не спасет. Хотя он принес значительную прибыль, для нашего бывшего хозяина это не имело значения. Полагаю, он разочаровался в исторических темах, по крайней мере временно, и нашел предлог, чтобы перестать нас поддерживать. Благодарение Богу за сэра Рэнальфа! Местный джентльмен, между прочим, в некотором роде деловой партнер Ститона. Он с нами только до эль-Васты, а там сядет на поезд до Мединет-эль-Файюма [428] , где, как я понял, состоится некая встреча с общественностью. Думаю, он решил поплыть на корабле, чтобы отдохнуть от своих обязанностей. Он, знаете ли, важная шишка в египетском правительстве. Это благодаря ему мы получили разрешение снимать практически где угодно. Даже британцы не могут дергать за такие ниточки.