Чтение онлайн

Эсме возвращается с носовой палубы, где она сидела под зонтиком. Она прелестна как никогда — истинное воплощение возлюбленной моего детства.

— Мы говорили, каким замечательным будет наш фильм.

Я нежно целую Эсме в лоб.

Симэн поворачивается, чтобы уйти. Эсме останавливает его:

— О, да, Вольфи, дорогой, это сделает нас всех удивительно богатыми, и мы станем миллионерами. Я как раз думала, на что потратить деньги, когда мы вернемся в Голливуд. Сначала большой дом, да?

— Наш собственный Пикфэр [455] , - обещаю я.

И нас окружает столько необычного, что в моем сознании тут же рождаются образы — я чувствую даже запах роз, которые будут расти у нашего дома в Беверли-Хиллз. Мой корабль зовется «Der Heim». Это город с населением в сто тысяч человек — ремесленники, художники, профессионалы, интеллектуалы, ученые. Тонкие башни сияют ярко, как золото, ярко, как серебро, ярко, как закаленная сталь. Meyn shif ist meyn sheyvet, meyn shtetl [456] . Мой корабль — мой памятник Богу, мое воплощение Его воли, мое понимание нашей главной цели на Земле. И эта цель — вознестись, во всех смыслах, над Землей. Пусть их иссохшие руки поднимаются и опускаются в грязи и крови разрушенной планеты, где они жадно хватают ртами воздух и просят о быстрой смерти, потому что они убивают все живое и с такой великой охотой исполняют наказ своего повелителя, Сатаны. Наша боль отвлекает Сатану от его собственной. Не Христос, а Сатана заставляет нас страдать. А они этого никогда не поймут.

Миссис Корнелиус говорит, что мне не надо так много думать об этих вещах. Она настаивает, чтобы я отвел ее в «Бленем армз», где она встречает друзей, школьную учительницу и священника. И, пока я пью дешевую водку, она доказывает, что мне следует позабыть о былых обидах на веселой вечеринке. Но я не хочу думать о вечеринке. Это просто не мое веселье.

Зной заметно усиливается, пока мы продвигаемся вверх по реке. Сухой жар пустыни не причиняет особого беспокойства мужчинам, но дамы считают его утомительным. Им не позволяют выходить на палубу в купальниках или летних платьях из-за волнения, которое обнаженные тела европейских женщин могут вызвать у матросов (не говоря уже о проплывающих мимо местных или случайных наблюдателях на берегу). Как заверяет профессор Квелч, мы привлекли бы к себе внимание — в худшем смысле, и последствия могли бы оказаться самыми неприятными — от грязных окриков до нападок имамов на дочерей Иезавели [457] . Имамы уже вызвали немало проблем в сельских поселениях, поддержав экстремистов «Вафд», которые убийствами и запугиванием многого добились в удаленных районах.

Погода особенно раздражает миссис Корнелиус.

— Я потею как тшортова свинья, Иван. Мне надо найти местетшко похолоднее — вроде барной стойки в «Устричной комнате» на площади Пиккадилли. Англитшане не предназнатшены для такой поджарки.

Я высказываю предположение, что она перестанет обращать внимание на жару, как только мы снова возьмемся за работу. Наши отрывочные репетиции, обычно в пустом зале-ресторане, были скорее способом скоротать время; мы не думали о совершенствовании того, что и так казалось совершенным. Изучая наброски, таившие в себе великую силу, я думал, что вот-вот создам фильм, который сочтет выдающимся сам Д. У. Гриффит. Вернувшись домой, в Голливуд, я смогу с гордостью предъявить его — и больше никакой болтовни о «жуликах» и «ворах» не будет! Другие режиссеры станут сражаться изо всех сил, чтобы заполучить нас. Мы обретем такое же могущество, как «Юнайтед артистс». Анита Лус [458] почти мгновенно сделала Дугласа Фэрбенкса звездой. Почему бы и мне не сделать звездами миссис Корнелиус и «Айрин Гэй»? Возможности режиссера в подобных случаях всегда переоценивают. Эти хозяева студий убедили легковерных наблюдателей, что только они отвечают за все лучшее на экране, а в худшем виновны продюсеры и все прочие! Я считаю иначе. Ведь у продюсеров обычно гораздо больше здравого смысла, а сценаристы и художники по декорациям очень не любят попусту тратить время и деньги.

Но миссис Корнелиус пребывает в дурном настроении; на сей раз она никак не может успокоиться. Вдобавок, объявляет она, ей все меньше и меньше нравится еда. Если ей придется съесть еще одну рыбу, которая выглядит так, будто сама готова кого-то сожрать, — миссис Корнелиус станет вегетарианкой. На мой украинский вкус, еда превосходна. В Константинополе я привык к турецкой кухне, а здесь обнаружил, что египтяне многому научились у своих хозяев! Даже если Левант больше ничем не обязан туркам, он всегда должен благодарить их за брик и пастиллу [459] . Мое пристрастие к зерновым и бобовым тоже раздражает миссис Корнелиус; не чувствует она и любви к рису, особенно к рису с рыбой. Рыба без картошки — не настоящая рыба, настаивает она, так же как пирог без соуса. Молодые угри гораздо хуже, чем в Уайтчепеле, а такие шницели и бифштексы, уверяет она, в Олдгейте и Ноттинг-Дейле посетители просто об стену бы швырнули. Услышав это, профессор Квелч приоткрывает глаза и поднимается со стула, чтобы заявить: очень часто на шиллинг в Степни можно было поесть гораздо лучше, чем на пятерку в Вест-Энде. Конечно, если судить о еде по стандартам Мейфэра, наша покажется более чем приличной. С ностальгией вспомнив о любимых пирожковых и пивных, миссис Корнелиус спрашивает профессора, знает ли он «Сэмми» в Уайтчепеле. Она утверждает, что это местечко хорошо известно в Ист-Энде. Профессор Квелч смутно вспоминает о восхитительных отбивных и колбасах и выражает предположение, что ел в этом заведении неповторимых угрей.

— Сэмми никогда не делал угрей. — Она хмурится. — У его были только пироги с картошкой, отбивные с картошкой, колбасы с картошкой. Лавка с угрями — это у Тэфлера, рядом. Мне у его никогда не ндравилось. А вы тшто делали в Ист-Энде, проф? Механикой занимались?

— Мой дядя интересовался мальчиками-сиротами.

Эсме, пожевывая соломку, непонимающе смотрит на берег, полускрытый пальмами. Мысленно она до сих пор пребывает в каком-то городском раю. Миссис Корнелиус справляется о знакомых, работавших в доках, но профессор качает высоко поднятой головой:

— Я не возвращался в Англию с довоенных времен, сага madonna [460] . Я даже не думаю, что есть из-за чего туда возвращаться. А вы как полагаете? Социалисты предают империю! Ирландия — это первый шаг.

— Ну, везде есть взлеты и падения, проф. — Миссис Корнелиус уже позабыла о своем недовольстве. Хотя еще рано, она потягивает джин. — Одна дверь закрывается, другая открывается. Тшто-то теряешь, тшто-то приобретаешь. Такова жизнь. — Она разводит руками.

— Я полагаю, что до войны существовали определенные стандарты и стоит их придерживаться, — почти злобно отвечает Квелч — словно Лютер, призывающий доброго Immaneus [461] на блудницу вавилонскую.

Но миссис Корнелиус с ним соглашается.

— Мир, однако ж, меняется, перфессор, и лутше меняться вместе с им. Все протшие варианты — просто безумие, не думаете? Я не против опять взглянуть, как там все. — Она ностальгически вспоминает о Лондоне, потому что нашла старые номера «Татлера» и «Плей пикториал» [462] в небольшой нише, служившей нам библиотекой и рабочим кабинетом. Миссис Корнелиус похожа на перелетную птицу, которая в определенное время чувствует инстинктивное стремление вернуться на родную территорию. — И тут встретша со старым майором Наем, со всеми его новостями. Я, знаете, потшти прослезилась.

Она в первый раз упомянула о вечере, который провела с майором накануне отъезда из Каира. Очевидно, он попросил ее ничего не говорить, и я уважал ее молчание.

— Най прибывает в Луксор? — Профессор Квелч настораживается. Моя дорогая леди? Это же парень из полиции?

— Не боитесь, проф. Он не явится, тштоб забрать вас домой. Социалисты не притшинят вам вреда. Он тут не из-за дури. — Она гладит Квелча по желтой щеке. — Костюмтшик-то пока не выбрали?

Назавтра был день рождения Симэна. Уступив общему требованию, швед разрешил нам использовать часть реквизита. Основные костюмы, предназначенные для ведущих актеров, остались неприкосновенными, но было много нарядов невольников и солдат — в них мы хотели облачить местных жителей, как только примемся за работу в Карнаке. В первой сцене нашего фильма древний город должен был ожить. Али-паша Хамса порекомендовал семейство опытных гипсолитейщиков, которые могли в точности воссоздать памятники Египта времен Рамессидов. Эта усталая земля руин снова расцветет. Так мы воздадим должное древнейшим архитекторам. Как удивятся местные жители, столкнувшись с собственным прошлым, которое возродится вновь! Но что они почувствуют — гордость или стыд?

Эсме пришла в восторг, увидев немногочисленные кадры, в которых она появлялась. Она призналась, что просто влюбилась в себя. Мы посмеялись над этим.

— Теперь у нас есть еще кое-что общее, — сказал я.

Сэр Рэнальф Ститон оборудовал корабль темной комнатой и смотровым залом; проектор уже установили, в запасе имелось даже несколько фильмов. Я кое-что посмотрел. Это были ленты третьего сорта, явно британские или местные, в которых герои часто лишались одежды. Мне никогда не нравился Чаплин, не говоря уже об этих ужасно снятых имитациях, но другие мужчины, казалось, наслаждались ими. Я не удивился. Почти все они были обычными крестьянами — или детьми крестьян — из неразвитых европейских стран. Для них воплощением утонченного юмора стало бы дерьмо на цилиндре. Сегодня они превратились бы в прекрасных зрителей для комедийных вестернов Энди Вархуна [463] — вроде того, который мне пришлось посмотреть в «Эссольдо» на минувшей неделе. «Тарк» в Уайтхолле [464] — такое же ярмарочное развлечение. Миссис Корнелиус все это нравилось. Я указал на остальных зрителей и прошептал, что вижу соломинки в их волосах. Мы как будто стояли на деревенском рынке, глядя, как один бродяга-крестьянин лупит другого надутым свиным пузырем. Британцы умеют делать все банальное и вульгарное солидным и представительным. Вот в чем секрет британского телевидения, вот почему Бенни Хилла [465] смотрят во всем мире. Величайший триумф британского мещанства случился, когда на Би-би-си наконец отыскали наименьший общий знаменатель и назвали его искусством. Пи Джей Проби [466] решил лишь часть уравнения, выставив задницу на потеху подросткам. Никто бы не огорчился, если б он носил собачий ошейник и пенсне. Через несколько лет он стал бы рыцарем, как Аттенборо [467] . Я видел разных карьеристов. В большевистской России, в Париже, в литературных и научных обществах, в фашистской Италии и социалистической Великобритании, в Берлине и в Голливуде — везде они добивались успеха примерно одинаково. Я хорошо изучил их приемы. Однако гордость не позволяет мне использовать подобные методы. Полагаю, что я остался идеалистом.

Женщины признают это. Вот почему некоторые из них считают меня опасным. Даже Эсме не раз говорила подобное, и миссис Корнелиус подтвердила мнение моей девочки. «Если б ты не был так глуп, ты был бы опасен». Она имела в виду, что причиной моих неудач зачастую становилась моя доброта. Миссис Корнелиус высоко ценила мои интеллектуальные способности.

Завоевательский пыл ослаб, и я провел некоторое время, читая моей маленькой девочке книги, обнаруженные нами на борту. Больше всего мне понравился английский перевод «Саламбо». Как прав был Кингсли Эмис [468] , когда отмечал, что этот роман, а не «Мадам Бовари», стал шедевром Флобера. «Саламбо» гораздо эффектнее. Флобер прочитал сотни книг для работы над каждой главой. Подготовка же к созданию первого, куда более гнетущего романа была минимальной. Именно благодаря «Саламбо» мы с Эсме оценили всю глубину и сложность жизни Карфагена, хотя в те дни я был достаточно наивен, чтобы верить, что эта книга — только замечательная выдумка. О пророческих дарованиях Флобера доселе сказано слишком мало.