Чтение онлайн

Я признаюсь, что этот вопрос задаю очень часто. Я говорю, что надеюсь ответить на него в одном из сценариев, который собираюсь написать для нашей новой компании. Действие «Безумия» развернется во французском саду, куда вторглись солдаты всех стран. Квелч думает, что сэр Рэнальф Ститон уцепится за идею, «особенно если добавить туда предмет любви героя; например, молодую леди, которую насилуют боши».

Я считал, что мой фильм будет выше примитивного национализма, и чувствовал, что сэр Рэнальф оценит универсализм моей идеи. Он, в конце концов, занимался созданием международных картин. Сэр Рэнальф подтвердил это, когда приехал поездом из Каира, в сопровождении трех слуг и большого количества багажа. Он занял почти половину этажа в «Зимнем дворце». Некоторые комнаты предназначались для нашего кинопроизводства, но у меня сложилось впечатление, что слугам пришлось сильно потесниться.

На самом деле большинство из нас в отеле не жили: мы оставались в своих каютах на пришвартованном корабле, а в «Зимнем дворце» только обедали. На имя компании был открыт скромный банковский счет, а наличные на карманные расходы мы получали в конвертах, но вряд ли кому-то требовались деньги на строчные траты — разве что на сувениры. Почти все гонорары поступали на счета, открытые сэром Рэнальфом на наши имена в Объединенном египетском банке.

— Когда зеленую поляну укроют майские цветы и белый май придет с теплом, я буду вспоминать, что здесь бродила ты, и стебельки травы напомнят мне о том, — процитировал Квелч нашего любимого Уэлдрейка, «Любовь в долине».

Сделав романтичный, хотя и несколько шаблонный жест, он встал, чтобы поприветствовать миссис Корнелиус, которая шагала к нам через сад в сопровождении четырех маленьких мальчиков, несших на головах большие свертки — очевидно, ее покупки.

— О боже, миссис Корнелиус! У вас что, особые доходы? Откуда же вы взяли наличные? Или все в кредит?

— Не-а, кредит не для меня, перфессор! — Она беззлобно рассмеялась. — Это не шибко отлитшается от Петтикоут-лейн [479] . А вы слыхали про бартер? Я получила тшортову уйму всего за шелковую юбку, которая на размер меньше, тшем надо, и за шляпу, которая мне велика. Какая-нибудь местная дамотшка наверняка уже хвалится на весь гарем! — И, подмигнув нам, она доброжелательно дала мальчикам инструкции на примитивном арабском.

Квелч, по крайней мере, притворился, что ее рассказ его позабавил. Я понял, что он казался наиболее спокойным именно тогда, когда по-настоящему волновался.

— Fas est etab hoste doceri [480] , как говорит Овидий. Надо посмотреть, есть ли у меня в платяном шкафу ненужные вещи. Возможно, одного из местных шейхов заинтересует пара превосходных галош?

Я в те дни не понимал слова «галоши», и мой вопрос вызвал у профессора прилив раздражения. Настроение Квелча внезапно переменилось.

— По правде говоря, — продолжил он, — я думаю, что это немного низко для белых — заключать подобные сделки с местными.

Я сказал, что не вижу в этом вреда.

— Ну, возможно, только для британцев. Для иностранцев, в конце концов… Русские. — Его улыбка, казалось, вот-вот втянется в череп. — Как бы нейтральные… Не в обиду будет сказано. Единственные англичане, которые так поступают в Каире, — это алкоголики, старые шлюхи и дезертиры. И, конечно, — он понизил голос, — туристы-нувориши.

До сих пор меня не беспокоил недостаток наличных, но, поскольку «Кук» не мог обеспечить нас чековыми книжками для счетов в Порт-Саиде, теперь я нашел способ заполучить немного сувениров. Квелч щедро принимал у нас долговые расписки, зная, что ему возместят все расходы, как только мы возвратимся в Каир. Несмотря на его предупреждения о «сохранении лица», я тем не менее решил отыскать относительно честного антиквара и, возможно, обменять некоторые из моих нефритовых и янтарных мундштуков на какие-нибудь безделушки. Я подозревал, что всегдашняя готовность Квелча открыть кредит была связана с тем, что он искал нашего расположения и хотел занять постоянное место в нашей компании. Таким образом, он больше всего старался понравиться мне. По-моему, он боялся, что его тайна станет известна всем, поэтому неизменно выражал желание помочь. Я думал о египетском ожерелье для своей малышки и изящной статуэтке Анубиса в обличье шакала. Квелч одобрил мой вкус, но скептически отнесся к возможности заполучить подлинную древность. Тем не менее новые гробницы искали постоянно — этим занимались те, кто негодовал по поводу империалистической монополии Египетского общества на предметы старины.

— Египет существует, потому что другие чтят его мертвецов, — вслух размышлял профессор. — И впрямь, египтяне чтут только смерть. Больше ничего святого у них нет. Все, что они могут продать, — это содержимое могил и его точные копии, которые они закапывают и держат под землей не менее года, чтобы вещи напоминали подлинные реликвии. Какое странное наследие, мистер Питерс! Неужели все древние империи придут к этому? И Россия с Великобританией тоже когда-нибудь не смогут предложить на продажу ничего, кроме своих кладбищ, статуй и музеев?

Тогда его замечания показались мне глупыми. Теперь слова Квелча подтверждает по крайней мере то, что большевики всячески поддерживают отдых по путевкам и автобусные экскурсии. А всякий раз, когда я выглядываю из окна и вижу, как легко центр Британской империи заполоняют крикливые безнадзорные арабы, распродающие поддельные образы своей уничтоженной славы, правота профессора становится очевидна.

Пятьдесят лет назад я ничем не отличался от прочих туристов. Я желал получить качественный сувенир на память о своем визите. Правда, в конечном счете лучшим сувениром стал бы, разумеется, сам фильм, но я хотел немного поторговаться. Я вспомнил, что в чемоданах у меня скопилось большое количество шелковых галстуков и носовых платков новейшего «джазового» стиля. Я возвратился на причал к западу от отеля, где был пришвартован «Нил Атари», чтобы найти в багаже подходящие для обмена галантерейные и курительные принадлежности. Потом я вернулся к горному карнизу и медленно углубился в базарные ряды у самых оснований древних колонн Карнака, где почти естественно вырастала из руин мечеть и камни этих руин использовались при ее строительстве. Смесь архитектуры и ландшафта, разноликая толпа, состоявшая из людей всех возможных профессий, на фоне почти четырех тысяч лет истории человечества — все это могло показаться символическим воплощением судьбы любой из империй, как намекал Квелч. Я испытывал странную радость, разглядывая храмы, где люди поклонялись живому Осирису, Амону, Сету и Изиде, преисполняясь слепой, абсолютной веры. Все прочие местные божества, герои, звери и великий Ра никогда не умирали под вечным солнцем Египта, истинным источником его славы.

Я смотрел на коптские церкви, сотворенные из руин храмов, первоначально посвященных Гору и Сехмет. Первые христиане полагали, что они ставят святую печать Бога на труды сатаны. Воинственные последователи Мохаммеда, которые потом заслонили эти здания покровами своей мрачной морали, стесывали знакомые знаки пола и изобилия до тех пор, пока они не стали по-настоящему непристойными. Я вдыхал запах пустыни, воды, пальм, специй, тканей и ароматной древесины; вдыхал и не столь приятные запахи человеческих тел и сточных вод. Я внезапно смотрел в зеленые или голубые глаза на лицах, которые могли бы принадлежать лоточникам, писцам или батракам одиннадцатой династии. Я впитывал в себя ощущения, вкусы и ароматы, мои глаза и уши вбирали многовековые сокровища столицы, бывшей центром самой могущественной империи древнего мира. Я делал это как желанный незнакомец, которому все вокруг улыбались, предлагая диковинные товары. Я погрузился в густую толпу, как мог бы погрузиться в легендарный бассейн времени. Это было, по крайней мере для меня, самым сладостным из искушений Луксора.

Проталкиваясь по узким рядам — среди киосков и болтливых продавцов, насмешливые темные глаза которых следили за мной с тщательным расчетом или с таким же откровенным любопытством, какое ощущалось под вуалями женщин, нависавших над балконами, что взгромождались на навесы под безумными углами и смыкались в арки над грязными улочками со старыми ящиками из-под кофе на неровных камнях, торчавших из грязи, словно зубы ведьмы, готовой вцепиться в копыто верблюда или ногу бегущего ребенка, — я тотчас растворился в этом мире. Я утратил чувство времени. Меня все больше зачаровывало — но не разнообразие товаров (за исключением местного съестного, сыпавшегося как будто из того же незаметного рога изобилия, что порождал бесконечные «предметы старины» и дурно отпечатанную порнографию), а спокойствие, с которым эти люди вели дела. Говорят, что арабу нечего тратить, кроме времени. Но яркая фраза едва ли могла описать, какую ценность эти люди придавали формальностям и удовольствиям беседы и торга. В одесской Слободке покупка, продажа и договор тоже становились важными ритуалами — это часто заменяло все прочие развлечения. Торг для жителей Луксора был, очевидно, гораздо значимее прибыли; несомненно, так же относились к делам и основатели города. Здесь высоко ценились некоторые театральные дарования — их поощряли и вознаграждали. Чем лучше торговец изображал бедность, отчаяние и недоумение при виде глупости покупателя — тем больше ему покровительствовали. Культура, которая строится на отказе от многих рядовых радостей, превратила в удовольствие — и даже в настоящее искусство — обычные явления повседневной жизни. Эстетику спора здесь демонстрируют в небольших кафе, где мужчины пьют чай или кофе или курят общий кальян (его предоставляют посетителям во всех заведениях). Они обсуждают повседневные происшествия — возможно, наблюдают за группой пьяных английских солдат, которые с криками пробиваются сквозь толпу, или обмениваются недоуменными замечаниями при виде туристических парочек, решивших окунуться в «обычную жизнь» и сделать несколько покупок в лавках и ларьках, владельцы которых заранее сговорились с проводниками путешественников. Встречаются здесь и более утонченные люди. Они носят светлые европейские костюмы и фески и читают «Иджипшн газетт» или «Ла ви паризьенн» [481] , сидя на небольших стульях у входа в лавочки, заполненные превосходными вещами, — товары в них созданы умельцами, в чьих жилах течет кровь древних художников, и неотличимы от тех, которые изготавливали тысячи лет назад. На базаре выставляли на продажу и людей — попадались существа всех возрастов, привычные к любым оскорблениям. Рабство становится по-настоящему ужасным тогда, когда оно запрещено, когда изгнано из общества и сделалось позорным, преступным и тайным. Я много раз слышал, как мусульмане высказывали подобные мнения, но никак не мог с ними согласиться. В темных проулках базара люди шепотом обращаются ко мне, они понимают мои самые тайные желания. Они предлагают мне все, что запретно. Но я отмахиваюсь от них. Я говорю, что они предлагают мне болезнь и смерть. Они предлагают мне позор. Shuft, effendi. Shuft, shuft, effendi. Murhuuba, aiwa? [482] Они прикасались ко мне; они усмехались и причмокивали. Они негромко вздыхали, они подмигивали и заигрывали. Но я сказал, что пришел не за этим. La, la! U’al! Imshi! Imshi! [483] Но они не отставали. Они думали, что одинокий европеец мог явиться сюда только в поисках сексуальных извращений. Их слова не особенно оскорбляли меня, но назойливость очень беспокоила. Пытаясь скрыться от накрашенного юноши, я оказался в небольшом тупике, который образовали стены трех высоких зданий, окруженные прилавками с рыбой. Навесы этих прилавков покрывала колыхавшаяся масса черных мух. Я повернулся, чтобы пробраться к выходу, расталкивая юношей и мальчиков, которые цеплялись за меня руками, впиваясь ногтями в мою плоть. Позади себя я разглядел высокого европейца в богатой джеллабе и кефте [484] ; он как будто наблюдал за мной. На загорелом лице человека сияла улыбка — его явно забавляло мое затруднительное положение. Его белые зубы были такими же блестящими, как и глаза, и такими же знакомыми, как руки, которые он поднял, прикрывая лицо тканью, прежде чем развернуться. Я никак не мог оправиться от потрясения. Я видел, что мужчина устремился в самую гущу толпы. Не веря происходящему, словно больной, я стал орудовать локтями, не обращая внимания на визжащих мальчишек, которые все еще цеплялись за мою одежду.

— Коля! — закричал я, бросившись вперед. — Коля!

Это был не кто иной, как мой самый старый и самый близкий друг, мой учитель, мой идеал! Шура сказал, что он в Египте по делам своего нового работодателя. Почему он последовал за мной? Конечно, он понял, что это я. Значит, была какая-то серьезная причина, по которой ему не хотелось, чтобы я его признал. Он мог работать не на Ставицкого, а на какое-то иностранное правительство.

Я расталкивал в разные стороны мальчиков и девочек, пытаясь догнать друга. В тот момент я не задумывался, что у него могут быть серьезные основания избегать встречи. Разлука с Колей вызывала у меня настоящие мучения, и теперь появилась возможность избавиться от этих страданий. Друг и наставник, рядом с которым я провел лучшие дни юности, в определенном смысле он создал меня таким, каким я стал теперь. Я уже не надеялся снова ощутить окутывавшую его томную аристократическую атмосферу, насладиться его прекрасной осанкой и дикцией, разделить его отношение к миру и всему происходящему вокруг! Я хотел узнать, почему он расстался с женой, той малокровной француженкой, которая, подозреваю, была повинна в моем уничтожении. Сколько времени он провел в Египте? Где и когда мы сможем встретиться? Конечно, он не так сильно хотел увидеть меня, но я никогда не сомневался в его привязанности, возможно, даже любви. Мне показалось, что на краткий миг его глаза озарились светом радости. Я еще мог разглядеть впереди яркую джеллабу — но потом, словно фокусник, уничтожающий иллюзии, мой друг окунулся в возбужденную толпу и растворился в ней. Я оценил правоту профессора Квелча. Египет действительно являл собой мир иллюзий и галлюцинаций, и от них зависело его выживание. И все-таки эта встреча не была миражом или фантазией. Несмотря на густой загар, я сразу узнал прекрасное лицо. Я изучил все его черты, я запомнил каждый жест, каждый мускул, каждое движение его тела. Пробиваясь вперед, не обращая внимания на негодующие возгласы, я отчаянно разыскивал синюю с золотом джеллабу и темно-синий головной убор, но они исчезли. Надеяться найти друга в этих лабиринтах было все равно что преследовать джинна посреди пустыни. Мне пришло в голову, что следует заглянуть в кафе, которые располагались в окрестных проулках. Их часто посещали европейцы, но я нигде не нашел ни высокого «араба», ни графа Николая Петрова в его привычной одежде. Потом я подумал, что стоит обойти отели, начав с «Зимнего дворца» как наиболее вероятного места. Я подозвал мальчишку и предложил ему монетку, чтобы он вывел меня из лабиринта. Только после этого я понял, что моя небольшая сумка с галстуками и мундштуками исчезла. Мальчик оказался честным проводником, и вскоре я вошел в холл «Зимнего дворца». Я заглянул во все уголки, прежде чем направиться в сад. Уже подавали чай. Я не нашел Колю, но зато увидел миссис Корнелиус и Эсме, которые сидели в тени большой пальмы за блестящим столиком; перед ними стоял чайник с «эрл греем». Мне было очень приятно увидеть, что они наконец-то сдружились. Я хотел сообщить миссис Корнелиус потрясающую новость, но заколебался, не желая вмешиваться в разговор двух женщин в самом начале их сближения. Подавив вполне естественное рвение, я осторожно обошел их столик и невольно подслушал обрывок беседы.