Чтение онлайн

В докладе особоуполномоченного особотделения по поводу событий начала апреля содержатся следующие сведения:

Примечательно, что именно в это время у Ю. Л. Слезкина реквизировали мебель, вероятно, его задержание (?) и встреча с Б. Е. Этингофом произошли в те же дни:

Сведения об арестах в ходе первой регистрации публиковались и в газетах, в частности в «Известиях Ревкома», но количество жертв упоминалось гораздо более многочисленное:

Б. Е. Этингоф упоминал чемодан с рукописями, скорее всего, в комнате М. А. Булгакова был совершен обыск. Ю. А. Слезкин и Г. С. Евангулов также рассказывают об обысках у своих героев. Однако, поскольку большевики знали о литературной деятельности «офицера», то, прежде чем привести приговор в исполнение, доложили Б. Е. Этингофу как члену ревкома, зав. наробраза и старому члену партии, который мог взять на себя ответственность за амнистию белого. Возможно, это было прямое поручение В. М. Квиркелии в соответствии с профилем работы Б. Е. Этингофа. Б. Е. Этингоф, если верить его рассказам, еще не был знаком с Ю. Л. Слезкиным и М. А. Булгаковым и узнал об их существовании только при задержании или разбирательстве их дел. Увидев интеллигентов и литераторов, знающих иностранные языки и стремящихся к творческой деятельности, а к тому же журналистов, т. е. коллег (!), он избавил их от репрессий, освободил и дал возможность работать в подотделе искусств, который входил в структуру подчинявшегося ему наробраза. Так, герой «Столовой горы» Авалов, обращаясь к Алексею Васильевичу, вспоминает, что они коллеги. Ю. Л. Слезкин к тому же в то время имел громкое литературное имя.

Согласно двум версиям воспоминаний Е. Ф. Никитиной и рассказу Э. Л. и Р. И. Бобровых, в разговоре с Б. Е. Этингофом М. А. Булгаков откровенно признавался, что он в первую очередь – врач. Вместе с тем Е. Ф. Никитина дважды настаивала на его медицинской деятельности у красных, что сомнительно. Если писатель какое-то время работал с советской властью в качестве врача, неясно, зачем он впоследствии так скрывал свое медицинское прошлое: во-первых, это было бы бессмысленно, поскольку он уже обнаружил свой профессионализм, во-вторых, он имел бы некоторые заслуги перед красными. Скорее, это следует отнести к числу искажений в рассказах Е. Ф. Никитиной. Как мы видели, достоверность многих деталей в ее повествовании вызывает сомнения. Очевидно, что показания Е. Ф. Никитиной нельзя рассматривать в качестве исторического источника, они всегда носят легендарный характер. Самый факт существования двух различных версий в ее изложении служит тому доказательством.

Б. Е. Этингоф должен был заявить свое особое мнение, лично поручиться за писателя, т. е. ходатайствовать о его освобождении перед репрессивным ведомством, Особым отделом и ЧК, перед Реввоенсоветом X армии, как говорится в приказе от 25.05.20. Скорее всего, имя М. А. Булгакова было в том самом списке 102 белогвардейцев, амнистию которых с таким трудом и упорством все лето отстаивал В. М. Квиркелия, а Б. Е. Этингоф был одним из старых большевиков-поручителей, уполномоченных властью, и поручительство свое должен был подтверждать при каждой следующей регистрации добровольцев. Г. Кусов уже обратил внимание на относительно благополучное положение М. А. Булгакова при красных:

Вероятно, Ю. Л. Слезкин и М. А. Булгаков были заключены местной ЧК Терской области, если Б. Е. Этингоф мог так легко распорядиться отпустить арестованных, что соответствует его рассказу в Гудауте и изложению Е. Ф. Никитиной в 1969 г. Тем самым это произошло до развернувшейся с конца мая деятельности ЧК X армии. Сомнительно, что задержание могло иметь место на протяжении второй и третьей декад апреля или в мае: все это время в газетах и документах Ю. Л. Слезкин и М. А. Булгаков упоминались уже как действующие сотрудники подотдела искусств. Скорее всего, их задержание и спасение происходило в самом начале апреля 1920 г. Если Б. Е. Этингоф познакомился с ними как с заключенными в это время, то он сам еще даже не успел вступить официально в должность и знакомился с задержанными ЧК белыми журналистами. Вероятно, в тот момент или сразу же после этого и была узаконена работа Ю. Л. Слезкина и М. А. Булгакова в подотделе искусств. В. М. Квиркелия и Б. Е. Этингоф по приезде во Владикавказ, принимая дела, оказались вовлечены в разбирательство доносов и одновременно должны были привлекать имеющиеся в городе профессиональные кадры, в том числе из офицеров-добровольцев, к работе в ведомствах ревкома. Как уже говорилось, информация об учреждении ревкома с В. М. Квиркелия во главе была опубликована 08.04.20. Соответственно, разбирательство, касающееся писателей, могло произойти в те же дни или накануне. Как уже говорилось, объявление о зачислении Ю. Л. Слезкина было опубликовано в газете «Коммунист» 06.04.20, а М. А. Булгаков впервые назван зав. Лито 09.04.20. Это совпадает с хронологией событий в рассказе Е. Ф. Никитиной 1969 г.: вначале состоялось разбирательство, касающееся Ю. Л. Слезкина, а затем уже – М. А. Булгакова.

Если принимать всерьез эпизоды, описанные Ю. Л. Слезкиным, о «гуманном» особисте и об аресте генеральской семьи, то и разговор, и предполагаемое решение об освобождении произошли в один день, но М. А. Булгаков мог быть задержан на четыре дня, как генерал Рихтер и Павел Павлович Пупков.

Надо полагать, что «с креста снятый <…> писатель» в «Записках на манжетах» и есть образ Ю. Л. Слезкина, а также и М. А. Булгакова, спасенных от расстрела. Эта замечательная образная и лапидарная формулировка не только передает суть ситуации спасения, но может служить и конкретным указанием на ее хронологию. М. А. Булгаков как человек из духовной среды, сын и крестник профессоров Киевской духовной академии, не мог не соотносить ход событий с христианским календарем, тем более что в Осетии население было православным и в 1920 г. еще открыто отмечало Пасху. Более того, в связи с празднеством был даже отменен комендантский час на пасхальную ночь:

Конец ознакомительного фрагмента.