Чтение онлайн

Он наклоняет голову набок, щурит глаза:

— Это имеет значение? Разве одна только кровь делает из людей семью?

У меня вырывается раздражённый вздох:

— Почему ты мне никогда не говорил?

Его лицо смягчается. Осторожно, медленно он сокращает расстояние, между нами.

— Потому что это не имело значения, Хейвен.

— Не имело значения?

— Нет. Потому что ты всегда была для меня родной сестрой. Несмотря ни на что.

Импульс толкает меня вперёд — три шага, которые привели бы прямо в его объятия. Но гордость держит меня на месте.

— Я хотела правду, — шепчу.

— Вот она и есть: ты моя сестра. Точка.

Я обхватываю себя руками, словно сама создаю смирительную рубашку, которая не даёт пошевелиться. Опускаю голову и закрываю глаза — пытаюсь, впервые в жизни, взять под контроль свои эмоции. Обычно я всегда позволяла им взрываться и вырываться наружу, разрушая всё вокруг. Но сейчас боюсь, что сердце просто не выдержит. Я боюсь за Ньюта. Я боюсь за себя. Не понимаю, как так вышло, что я не помню сиротский приют и то, что знала Аполлона там. Я злюсь на Хайдеса. Лицо Персефоны всплывает в самые неподходящие моменты.

И хуже всего — я слышу ухмылку Кроноса, слышу его голос, нашёптывающий: «Тик-так, Артемида», как колыбельную, которой нельзя поддаваться.

Остаётся одно: собрать всё это в единственное чувство. И я выбираю ярость. Самую ослепляющую. Она застилает мне глаза и гасит тот крошечный остаток разума, что у меня был.

Я поворачиваюсь к Хайдесу. Он явно не ждёт этого и не успевает среагировать на мою внезапную просьбу:

— Где здесь твой тренировочный зал?

— Зал… — Он понял, просто хочет убедиться, что не ослышался.

— Ты ведь тренируешься и тут. Отведи меня.

Его взгляд падает на мои руки. Я замечаю, что они дрожат, только когда он хмурится, и в его лице проступает тревога.

— Отведу, — повторяет он. — Пойдём.

Глава 11. ПРЕДАТЕЛЬСТВО АПОЛЛОНА

Аполлон был богом благостным, но и мстительным: его сложный характер делал его одной из самых притягательных фигур мифологии.

Я едва переступаю порог, как вспыхивает свет, открывая зал, куда лучше оборудованный, чем любые спортзалы, что я видела в Йеле. Три стены чёрные, а четвёртая — сплошное стекло, выходящее на море и скалы.

Я не трачу время на разглядывание тренажёров. Собираю волосы и подхожу к чёрному боксёрскому мешку, висящему посреди комнаты.

Становлюсь в стойку — ту самую, которой первым меня научил Хайдес. Заношу руку для удара, но прежде, чем костяшки касаются кожи, чья-то ладонь обхватывает мой запястье.

— И что ты собралась делать?

— А ты как думал? Что я стану пялиться на мешок и не трогать его?

Он тяжело выдыхает:

— У тебя нет бинтов. И перчаток тоже.

— Ну и что?

— Ты искалечишь руки, — бросает раздражённо.

— Мне всё равно. — Я пытаюсь вырваться, но тщетно.

Хайдес сжимает крепче, не причиняя боли, и одним резким движением разворачивает меня лицом к себе. Его лицо так близко, что наши дыхания сталкиваются.

— А мне не всё равно. Перемотай руки и надень перчатки, они лежат на скамье позади тебя.

Из груди вырывается горький смешок:

— Забота обо мне не отменяет злости, которую я на тебя чувствую.

Его челюсть напрягается. Редко Хайдес смотрел на меня так.

— Твоя злость не отменяет того, что я тебя люблю. И что всегда буду тебя защищать.

Сердце сбивается с ритма. Он уже говорил, что любит меня, но только на ринге. Второй раз — по-гречески. Почему-то на нашем языке это звучит совсем иначе.

— А сам ты их никогда не носишь, — напоминаю я.

— До того, как один человек задолбал меня просьбами — не носил. Теперь ношу. — Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я готова не поверить. Поэтому подставляет вторую руку. Я помню, какой увидела её впервые: вся изрезана, покрыта свежими и зажившими ранами. Сейчас они почти исчезли. Остались лишь мелкие отметины — следы упрямых ран. Он и правда стал использовать защиту.

Я опускаю руку, и он тут же ослабляет хватку.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать. Знаю, потому что сам всегда так делал. Когда боль в голове слишком сильна, ты ищешь физическую, чтобы отвлечься. Разве не так, Хейвен? — он смотрит, уверенный, что прав. — Это работает. О, как работает. Но знаешь, что бывает, когда ты перестаёшь бить мешок и садишься на пол перевести дух? Боль возвращается. Та же самая. А в придачу — идиот с разбитыми руками.

Он отпускает меня. Я замираю, даже дышать стараюсь тише. Он доверяет — и уходит к скамье, возвращается с белыми бинтами и парой перчаток.

А я уже плачу. Горячие слёзы катятся по щекам без остановки. Хайдес хочет перемотать мне руки, но я не позволяю. Отнимаю бинты, даже сквозь размытый взгляд и дрожащие пальцы. Он понимает: я должна сделать это сама. Сейчас никакой помощи. Я бинтуюсь — как он же и учил, — и плачу молча, стараясь не издать ни звука. Даже себе не хочу признаться, что рыдаю.

Не успеваю надеть перчатки, как он берёт моё лицо в ладони — крепко, но бережно. Долго смотрит на слёзы, словно видит в них что-то важное.

— Ты можешь не хотеть целовать меня, — его голос острый, как нож. — Можешь не хотеть, чтобы я прикасался к тебе. Можешь ненавидеть, кричать на меня, проклинать день нашей встречи. Можешь проклинать судьбу, что мы встретились, что ты тогда заблудилась в Йеле и попала в западное крыло. Делай что хочешь. Но не проси меня держаться в стороне, когда ты разбита и страдаешь.

Я открываю рот.

Хайдес резко сокращает дистанцию. Его губы касаются моей щеки, целуют слёзы. Потом — другой. Он отстраняется, и я вижу, как он пробует на вкус солёные капли.

— Запрети мне всё, что хочешь. Только не мешай быть рядом. Это единственное, чего прошу.

— Я всё равно злюсь на тебя, — шепчу я.

— О, знаю. — Он усмехается. — И должен признать: ты чертовски милая, когда злишься на меня.

Я встаю на носки, и он в растерянности чуть откидывает голову.

— Я уже говорила, что если захочу простить, тебе придётся молить греческого бога сожаления. Надеюсь, ты молишься и не перестаёшь.

Его губы трогает тень улыбки.

— Для тебя, Хейвен, я бы молил всех богов разом. Попросил бы, чтобы придумали новых, чтобы у меня было ещё больше шансов, что кто-то услышит. Может, ты всё ещё не поняла.