Чтение онлайн

Глава 9. КАРТОЧНЫЙ ДОМ

«Philia» — братская любовь или дружба.

Любовь, основанная на взаимном уважении, доверии и общих интересах.

Многие философы, например Аристотель, считали philia одним из самых важных видов любви.

Утро на следующий день ещё хуже.

Ночь с Хайдесом отвлекла меня от мыслей и это действительно помогло — ненадолго. Потом я поняла, что никакое отвлечение не способно заглушить всё до конца. Я всё ещё застряла на «Олимпе» Лайвли: мужчина, который хочет меня «усыновить» и зовёт «Артемидой», девушка, назначенная Персефоной Хайдеса.

Ах да. И меня усыновили. Мои родители — не биологические. А мой брат…

— С Рождеством, крошка! — влетает Гермес на террасу у кухни и орёт так, что от этого вздрагивает весь стол.

Аполлон подпрыгивает в кресле и проливает на себя часть кофе. Ругается себе под нос и бросает брату наигранно недовольный взгляд, который быстро превращается в искреннее отвращение.

Когда я оборачиваюсь, всё становится ясно: Гермес в жёлтом атласном халате, и он его не застегнул — всё нагота напоказ. В наше время это уже не новость.

Хайдес, прислонившись к парапету с видом на море, корчит гримасу и качает головой, как будто хочет прогнать образ Гермеса. Складывает руки на груди и встречает мой взгляд. Пытается улыбнуться — у меня не выходит ответить искренне. Он вроде бы и не замечает, а если замечает — молчит.

По правде говоря, я была с ним очень холодна последние часы. Притворилась, что уснула, чтобы не разговаривать; утром, когда он предложил принять душ вместе, я соврала, что умираю от голода и лучше сразу спущусь на завтрак. Он последовал за мной молча. Думает, наверное, что я в шоке из-за усыновления — отчасти так и есть. Но реальность сложнее: после всех признаний и красивых моментов тёмное всплыло с новой силой.

Часть меня зла на Хайдеса. Другая встала бы прямо сейчас, подбежала к нему и спряталась бы в его объятиях. Стояла бы, прижавшись к нему, пока кто-нибудь не заставил бы меня уйти.

Вырываюсь из мыслей и щурюсь, глядя вверх, где надо мной возвышается Гермес.

— Почему вы празднуете Рождество, если ваш отец не верит в Бога? — спрашиваю.

— Мы его, собственно, и не празднуем, — отвечает сам Гермес. Хватает круассан со столика, засовывает половину себе в рот и осыпает крошками Аполлона. Куски круассана падают ему на затылок, плечи, затем на колени поверх штанов. — Ой, fcufa!

Аполлон отряхивает их быстрым движением руки.

— Нам никогда не дарили подарков, да и не нужны они нам. Вчерашний ужин — всего лишь представление для тебя. — Гермес снова осыпает его крошками и фыркает: — Перестань уже.

— Герм, почему бы тебе не сесть? — вмешиваюсь, чтобы помочь Аполлону. Между мной и Афродитой, читающей книгу и попивающей капучино, есть свободное место. На носу у неё — винтажные розовые очки.

Лицо Гермеса оживляется — не заставлять себя просить дважды. Он тяжело плюхается в кресло и обвивает меня рукой за плечи.

— «Маленький рай», как ты? — спрашивает он.

Теперь на меня смотрят все. Даже Афина, стоящая в стороне с видом человека, у которого мир сошёл с ума: каштановые волосы собраны в низкий хвост с пробором, золотые серьги-кольца и губы цвета марсалы. Но особенно пристально глядит Хайдес — с тех пор как мы пришли, он не сводит с меня глаз.

Я пожимаю плечами и тереблю ложечку в чашке капучино.

Над нами повисла тишина. С пляжа доносятся крики Посейдона: он в воде, хотя море сегодня такое тихое, что на нём невозможно серфить. Ему всё равно; он лежит на доске животом вверх, раскинув руки и ноги.

Зевс, Гера и Арес сидят недалеко от берега. Первые двое на покрывале, Арес — прямо на песке.

— Итак, с чего начнём? — начинает Гермес, вытирая руки о халат. — У нас много проблем. С какой начнём?

Я поднимаю руку, чтобы взять слово.

— С другой стороны вашей семьи, — предлагаю. — Насколько им можно доверять?

— Насколько им можно доверять, — поправляет меня Хайдес. — Я, например, Аресу совсем не доверяю.

Гермес закатывает глаза.

— Ты не доверяешь, потому что он хочет влезть в чёрные трусики Хейвен. Которые я нашёл на балконе этой ночью. Давайте не будем выносить личное на публику, да, Дива?

Я не реагирую на упоминание своих трусиков. С трудом смотрю в Хайдеса и говорю:

— Ты прав. Кроме детских провокаций, можно ли ему верить? Можно ли верить, что они действительно хотят мне помочь?

Аполлон хмурится и устраивается поудобнее.

— Я бы сказал да. Его ненависть к Кроносу кажется искренней. Слышала, как он его называет? Думаю, папаша рано или поздно с ним расправится.

— Аргумент неубедителен. Ничего не означает, — отрезает Гермес.

— Мы никогда раньше не встречали наших кузенов. Мы ничего о них не знаем. Лучше быть осторожными, — берёт слово Афродита впервые.

— Верно, — соглашается Хайдес. — Арес — бог во всех самых жестоких проявлениях войны. Ему нравится сеять хаос. Он может притворяться, что хочет помочь, а потом в любой момент отвернуться. Ему нельзя верить. Греки его и вовсе не почитали.

Другие братья кивают, и я открываю рот от удивления.

— Вы осознаёте, что у вас только имена греческих богов, а не сами боги? Рано или поздно вам придётся с этим смириться.

Аполлон пытается скрыть улыбку — безуспешно; я понимаю, что он со мной согласен. Хайдес заметил наш обмен и стиснул челюсти.

— Мы даже не знаем своих дядей, Гипериона и Тейю. Тебя в детстве не учили не доверять незнакомцам?

— Что, у меня есть альтернативы, кроме как не доверять им? — рявкаю я, устало. Моё капучино остывает, миска с фруктовым салатом всё ещё нетронута. Я инстинктивно ловлю взгляд Хайдеса, который устремлён на еду. Внутри меня гложет ложь о «слишком большом голоде», чтобы не идти с ним в душ.

И он отвечает:

— Да. Можешь доверять нам. — Говорит так уверенно, что мне ничего не остаётся, кроме как поверить.

— А если я решу доверять обеим сторонам семьи? — настаиваю я, скрещивая руки и бросая ему вызов взглядом. — Вы не хотите, чтобы я приняла предложение вашего отца. Арес и другие — тоже против. Поняли, что у ваших родителей и братьев идёт холодная война уже годы. Почему бы вам, детям, не объединиться ради общего блага?

Все замирают, словно впервые всерьёз взвешивают такую возможность. Слышно только, как Гермес жрёт — настолько громко, что кажется, будто рядом лошадь. Он первым открывает рот: