Игра в полнолуние
Шрифт:
Лера чудом устроилась аккомпаниатором во Дворец культуры, где работал дядя Вася. Позже к смешной Лериной зарплате – одиннадцать тысяч восемьсот рублей – добавилось еще более смешное пособие по инвалидности. Но всё равно копилка наполнялась до ужаса медленно. И Лера старалась играть каждый день, потому что только музыка спасала ее, отвлекая от мрачных мыслей. К тому моменту она уже блуждала среди теней, почти не различая предметов – лишь серые пятна колыхались перед глазами, а по бокам была полнейшая темнота. Ей давно пришлось плюнуть на гордость и обзавестись белой тростью, этим ключом слепых, открывающим те дороги, по которым здоровые люди ходят свободно, вряд ли понимая, что это и есть – счастье.
Мысль обратиться к Шерману возникла после того, как мама принесла с работы журнал «Семь дней», где было интервью со скрипачкой Майей Серебрянской. В тот же день по телевизору показывали фильм о Майе, и Лера слушала ее с жадным вниманием. Они отправили письмо в фонд «Музыка милосердия», ждали хоть какого-то ответа… И вдруг – звонок от самого Саввы Аркадьевича! И обещание лично приехать, познакомиться.
Вот тогда дядя Вася и выдал идею с прослушиванием.
– Порази его роялем, племяша, – заявил он. – Твоя игра на раз слезу вышибает. К тому же эта сволочь всё-таки музыкант, должен оценить. И не стесняйся, проси у него мильён: может, после операции еще что потребуется. Да хоть к морю съездить, здоровье восстановить!
– Нет, я так не могу, – покачала головой Лера.
– Да кому нужна твоя честность?! Проси больше. У него этих денег – как опер у Вивальди, – уверенно ответил дядька. – Как говорили у нас во Львове, всем достанется, и коту останется.
И побежал к директору договариваться о том, чтобы в день приезда мецената Лера внеурочно выступила на сцене ДК.
А день тот вышел суматошным, волнительным до предела: с утра несколько последних домашних прогонов «сонаты», потом приготовления к прослушиванию – с непременным мытьем волос и высиживанием у окна, пока длился макияж, который в последние годы делала ей мама. Папа в это время беспокоился, мерил комнату тяжелыми сбивчивыми шагами, и, наверное, горбился под гнетом мыслей. В такт его поступи поскрипывали половицы, тонко звенел хрусталь в застекленной стенке. Мама тоже переживала – Лера чувствовала это по дрожанию ее рук, по урывчатым вздохам. Волноваться было из-за чего: если меценату понравится выступление, он может дать очень многое – или забрать самое дорогое. Мало ли трагических историй молоденьких звёздочек, взятых под крыло такими вот продюсерами? И что такое сейчас Лерин талант: дорога к спасению, или путь в пропасть?
Когда пришло время, родители хотели поехать вместе с ней, но Лера отказалась: слишком тягостно было ощущать их волнение вдобавок к своему. И дядя Вася шикал на них в коридоре: мол, дома сидите, нечего… Приехав в ДК, он и Лера засели в гримерке, дожидаясь, когда позвонит вахтер. Лера массировала руки, ставшие вдруг чужими, замерзшими, а дядя Вася курил не переставая. А потом, после выступления и ее беседы с Шерманом, дядя просматривал ее контракт. Долго шелестел страницами, а потом, направляя Лерину кисть с зажатой в пальцах шариковой ручкой, с явным облегчением сказал:
– Порядок, племяша. Как говорили у нас во Львове, все рады, все смеются.
Подписав бумаги, она устало откинулась на спинку кресла, ощущая, что больше нет сил ни на что. Услышала, как Шерман сложил документы в папку, юзнул застежкой-молнией. И сказал с тревогой:
– Поднимай ребенка, братец… Переволновалась девочка.
И дядя засуетился, вконец растеряв свой скепсис. Сто раз извинившись, попросил Шермана выйти, чтобы Лера смогла переодеться («как говорили у нас во Львове, в женской раздевалке только поп за попадью сойдет»). Помог Лере справиться с застежками концертного платья, а потом принялся звонить ее родителям, да только трубку никто не брал. А меценат спокойно дождался их в коридоре, хоть место было совсем не статусным. И всё подбадривал Леру, пока шли к машине: ничего, мол, голуба, даст бог – последние деньки за ручку ходишь…
Сейчас, сидя в его машине, на всех парах несущейся к Москве, Лера никак не могла поверить, что всё закончилось. Что больше не нужно бояться и думать о том, где достать денег. Что вскоре она сможет выбросить ненавистную трость. И с работой всё решилось так неожиданно – ведь в театре Виктора Пряниша можно сделать блестящую карьеру.
«Вполне себе порядочный человек этот Шерман, – виновато думала она, прикрыв глаза. – Ну почему я отнеслась к нему с таким недоверием? Наверное, из-за болезни стала мнительной, и всё больше боюсь людей».
Но внутри свербело, жгло беспокойство.
Глава 3
В холле «Велнесс-Т-клиник» сочно пахло имбирем и цукатами, сквозь аромат которых тянул щупальца мерзкий хлорный запах. Сонным шмелем, разминающим крылья, гудел кондиционер. Низкие каблучки и белая трость Валерии стучали по мраморному полу звонко, будто холл был огромным и почти пустым. Слоновья поступь Шермана вторила ее шагам. А потом им навстречу вышел третий человек.
– Добрый день, Савва Аркадьевич, Валерия, – похоже, голос принадлежал пожилому мужчине – уверенному в себе, привыкшему подчинять. Он подошел ближе, так, что до Леры донесся странноватый аромат: брутально-мускусный, с ноткой сандала, к которому почему-то примешивался запах детского мыла.
– Илья Петрович, дружище, рад видеть! – развязно ответил Шерман. – Вот она, наша будущая звезда. Если хорошо поработаешь, она будет тебе по гроб жизни благодарна. Ну и я отблагодарю, не вопрос.
Лера смущенно поздоровалась. «Будущая звезда»! Пока что это громкие слова. Сможет ли она оправдать их? Да, она хорошо играет, но каков уровень требований в театре Пряниша? Сомнения жгли ее, мешали думать о хорошем. Что, если операция не поможет вернуть зрение? Как поведет себя Шерман, который вкладывает в нее такие деньги? Впрочем, он говорил, что Илья Петрович Торопов, владелец этой клиники – очень опытный офтальмолог. И будет оперировать сам. А значит, шансы выше.
– Валерия, вы привезли медкарту? – спросил Торопов.
– Конечно, – ее рука скользнула по сумке, нащупывая молнию. Но доктор положил свою ладонь сверху. Она была сильной и горячей, но от этого властного жара Леру пробил озноб.
– Не так срочно, – официальный тон врача оттенила снисходительность. – Давайте поднимемся ко мне. Там я посмотрю и ваши глаза, и вашу карточку.
Озноб усилился. Лера крепко сжала челюсти, еле сдерживаясь, чтобы не стучать зубами. Нервы, наверное. Но всё же хорошо, что в этот погожий летний день она надела джинсы и водолазку с длинным рукавом.
Они вошли в лифт. Толчок в подошвы, короткое ощущение взлета – и двери тихо раздвинулись. Валерия послушно шагнула вперед, повинуясь движению руки Шермана. Ноги ступили на мягкое, шаги и стук трости стали еле слышными, а голоса утратили едва уловимое эхо. Похоже, они идут по узкому коридору, пол которого застлан ковром, а на стенах – толстые обои. Остановка, тихий скрежет ключа в замочной скважине, холод в лицо: видимо, за открывшейся дверью распахнута форточка.
Шерман заботливо усадил Леру в кресло, и она поставила трость рядом с подлокотником.
– Валерия, вашу карту, – скомандовал Торопов.
Поспешно расстегнув сумку, Лера достала бумаги, протянула в темноту. Илья Петрович, судя по звуку, уселся напротив. Зашуршал бумагами.
– Полное обследование глаз займет около часа, – сообщил он.
– О-о, друзья мои, тогда я полетел. Совсем некогда, – с сожалением протянул Шерман. – Звоните, Илья Петрович. А ты, звезда моя, ни о чем не переживай! Бумаги в театр Пряниша я заброшу, и велю Виктору, чтобы он к тебе заехал. Познакомитесь, начнете работать… А там и я вернусь. Выздоравливай, голуба.