Игра в полнолуние
Шрифт:
– Уважаю немногословие, хотя могли бы и поблагодарить. Я редко беру людей с улицы.
– Не думаю, что к вам каждый день приходят краснодипломники с рекомендациями от ведущих зарубежных клиницистов, – холодно улыбнулся Радонев. – Но спасибо.
Главврач сдвинул очки на кончик носа, смерил гостя взглядом – так матёрый волк смотрит на неразумного щенка. Но Костя не отвел глаз, отлично понимая, что сумел заинтересовать. И Торопов снова надвинул очки на глаза. Склонился над столом, листая настольный календарь, забормотал:
– Так, у нас сегодня четверг, завтра меня не будет… Ммм… Ну, вот что. Идите в отдел кадров, только прямо сейчас. Я их предупрежу. Пишите заявление с понедельника. Оперативка в восемь утра. И учтите: у нас не принято опаздывать.
Благодарно кивнув, Радонев поднялся. Сунул в сумку папку с документами. И, дожидаясь, пока главврач поговорит по телефону с кадровиками, ещё раз обвел взглядом кабинет. Стена за спиной главврача была увешана полками, на которых стояли наградные статуэтки. Свободное пространство заполняли сертификаты и благодарственные письма, видимо, должные подчеркивать величие сидевшей под ними персоны. На соседней стене была коллекция фотографий: персона и мэр, персона и министр, персона с персонами… Одна из фотографий привлекла особое внимание, и он шагнул ближе.
– Это ведь Майя Серебрянская? Слепая скрипачка, – полувопросительно сказал он, когда главврач повесил трубку. – Вы её смотрели?
Торопов крякнул, будто хотел отчитать гостя за излишнее любопытство. Но всё же ответил:
– Не только смотрел – оперировал.
– И что, операция не помогла?
Главврач еле заметно вздохнул, и сказал с искренним сожалением:
– К сожалению, нет. Ей требуется кератопластика3, но у Майи нестандартная реакция на наркоз. Когда взяли на стол, у нее сердце встало, еле вернули девчонку…
Костя бросил на него быстрый взгляд: надо же, будто о близком человеке говорит!
– А что за девушка была у вас сегодня? – спросил он. – Кажется, мы встречались где-то… Как ее зовут? Она давно больна?
– Вы слишком любопытны! – осадил главврач.
Радонев скользнул взглядом по пухлой медкарте, лежавшей на пачке историй. Но Торопов, шлёпнув по ней рукой, быстро подтянул карту к себе. Костя успел прочитать лишь «…ерия Яновна Краузе, 1990 г.р.»
– А говорите, отличник, – Торопов неприязненно сдвинул брови. – Должны бы знать, что врачебная тайна включает в себя информацию о личности пациента.
– Извините, – пробормотал Костя. И направился к выходу.
…Дверь за посетителем закрылась, замок клацнул единственным зубом. Торопов задрал ноги на стол, погрузился спиной в мягкую податливость дорогого кресла. Его взгляд остановился на фотографии Майи и замер, словно примагниченный. Чувство вины прокатилось по телу жаром.
– Ты молодец, Майя, – сказал он, будто оправдываясь. – Другая бы сломалась, м-да… А ты – взлетела, добилась мировой известности. И живется тебе неплохо, ведь так?..
Скрипачка, конечно, не отвечала. Так и стояла, сжимая в руках золотую статуэтку в виде скрипичного ключа. Черные очки, губы, приоткрытые в радостной улыбке. Длинные светлые волосы разметались по плечам, бирюзовое платье ниспадало складками, обтекая изящную фигуру. А по бокам от Майи, тоже улыбаясь, стояли Шерман и Торопов. Друзья. И женщина стоит между ними. Так символично…
Эта мысль принесла боль, и лицо главврача стало жестче. Тонкие ноздри зло дрогнули, губы сжались в бледную полоску. Резко отвернувшись, он рывком выкатил ящик стола. И достал фотографию в деревянной рамке.
Молодая брюнетка – улыбчивая, с озорными ямочками на щеках – смотрела на него, придерживая растрёпанные ветром волосы. В тёмных глазах сияли лукавые искры. А за спиной был Благовещенский собор, и совсем неподалеку – по гулливеровым московским меркам – ждала Софийская набережная, где они так любили гулять…
Торопов мотнул головой, отгоняя воспоминания. Всё равно уже ничего не изменишь. А Майя счастлива несмотря ни на что.
– Я приду сегодня, – пообещал он брюнетке на фото, и убрал его в стол, заботливо прикрыв кипой бумаг. Снимая белый халат, усмехнулся, вспомнив о госте. Угол его рта лег презрительной скобкой.
Он любил таких вот, молодых да уверенных, потому что ставить их на место доставляло почти сладострастное удовольствие. Мальчик, безусловно, умён, и знает себе цену. Но показывать это здесь, словно поддразнивая… Торопов хмыкнул: нет, его определенно стоило принять на работу.
Глава 5
Захлопнув дверь старенькой желтой «шестёрки», Радонев услышал знакомый грохот. Конечно же, злосчастный видеорегистратор в очередной раз сорвался с лобовухи и рухнул на приборную панель.
– Du hast mich gebl"oft! – по-немецки выругался Костя, будто держатель для регистратора понял бы это лучше, чем русское «ты меня задолбал». Машина деловито фыркнула, запыхтела, и в салон ворвался голос радиоведущего: «Что ж, с завтрашнего дня Москву начнет заливать дождями, но не считайте уикенд пропавшим: мы поднимем вам настроение веселой джазовой композицией…» Костя, поморщившись, переключил станцию – никогда не любил джаз, а веселиться под него сейчас он тем более бы не смог. Потому что ехать нужно было туда, где праздникам нет места.
Был час пик, но машина Радонева шла в приличном темпе – то ли везло, то ли путь, выбранный навигатором, оказался наименее проблемным. Костя с удивлением поглядывал по сторонам, понимая, что за год в Австрии совсем отвык от столичных контрастов. Сейчас, например, ему казалось, что он едет по какому-то провинциальному городку – вокруг тянулись обшарпанные дома с захламленными балконами и бетонные заборы, за которыми виднелись ржавые остовы ангаров. Сломанное грозой дерево лежало возле дороги.
Увидев вывеску садового рынка, Костя свернул к нему. Времени было в обрез, так что далеко он не пошел: почти у входа купил кое-какой инструмент, да прихватил с десяток белых стаканчиков с цветочной рассадой. Бабулька, торговавшая ею, заверила: самое то для кладбища, посадить – и никаких хлопот.
– Кто у вас там? Дед, бабушка? – допытывалась она, даже не пытаясь скрыть любопытство.
– Отец. Год назад умер.
– Ох, такой молодой – и уже сирота! – запричитала бабуля. – Что ж в мире-то делается… Болел, поди?