Чтение онлайн

— Но, банки, я… это получилось случайно. Я не хотел….- смущённо попытался оправдаться Николай.

— Да что Вы? Это было в уже прошедшем сне. Смотрите — усмехнулся Алхимик.

Николай увидел, как на спиральном серпантине, вдоль которого сидели, те, которых он раньше посчитал за восковые изваяния, пошло какое-то движение. Скоро он разглядел — это инкубы катили перед собой банки с суккубами. Каждый инкуб подкатывал банку к подножию своего истукана, ставил её вертикально и забирался на крышку.

— Должен Вам объяснить, что, присоединяясь к тому или иному сну здесь, вы укрепляете тех, кто остаётся там. Ведь Вы, так же как и они, будите находиться в одном кластере общей для вас всех иллюзии. Только Вы, здесь, можете остаться в ней навечно, а им, там, ещё предстоит смерть и окончательный выбор. Так что отсюда, из, так называемого, загробного мира, Вы можете продолжить свою борьбу, которую готовились начать там, в мире живых — в словах Алхимика сквозил не прикрытый сарказм.

Николай поёжился от этих слов. Следуя за Алхимиком вдоль ряда истуканов, банок с уродцами и буратин, Николай спросил:

— И что надо сделать, чтобы выбрать сон?

— Сон сам выберет Вас. Просто смотрите на банки, и если иллюзия будет Вам близка, Вы погрузитесь в неё.

— А смогу ли я выйти, если мне не понравиться?

— Конечно, ведь Вы же свободны. В отличие от тирании Взрыва, мы соблазняем, а не насилуем — Алхимик как-то двусмысленно улыбнулся, указав на оказавшегося перед ними Мить Митича:

— А ведь всё, когда-то, началось с него.

Николай глянул на невероятно распухшего, потерявшего казалось последние остатки человеческого облика, державного патриота. Его взгляд опустился вниз, проскользнул по бочке, с истёртым хозяйственным штампом на боку, быстро миновал деревянную куклу, и остановился на булькающим в банке уродце, удивительно похожим на гигантский пупырчатый огурец.

Огромные, фосфатные, какие-то все невероятно кривые огурцы вперемежку с напоминающими водоросли укропными стеблями киснущие в трёхлитровых банках — было единственное из еды оставшееся в пустом магазине. Всюду, куда бы не ложился взгляд, были видны лишь бесконечные ряды запылённых пузатых склянок, внутри которых, казалось, затаились какие-то совершенно чудовищные мутанты. Да, в продуктовом отделе, в отличие от винного, где только-только подошло время отпуска продукта, и потому слышался шум настоящей битвы, делать было нечего.

Вздохнув, Николай отвернулся от нагонявших депрессию и тоску уродливых банок и вышел из полутёмного помещения.

Был самый разгар весеннего дня, и самый разгар перестройки, апогей, за которым всегда неизбежно следует быстрый закат.

Николай, прищурился, глядя на солнце, вскипающее на куполах Елоховки. Его захлестнуло пьянящее чувство уверенности, что всё ещё впереди, что всё обязательно, вот-вот, измениться и придёт новое, лучшие. Наверное, то сводящее с ума настроение, разлитое в звенящем, казалось наполненном светом, воздухе, можно охарактеризовать как надежду и свободу. Надежду на лучшее будущее и свободу от навсегда уходящего, на глазах истлевающего, прошлого.

По улицам на которых было так мало машин, что они казались совершенно пустыми, к храму спешило множество людей, пусть скромно одетых, но зато с лицами, не омрачёнными тенью заботы о завтрашнем дне, которая незаметно пригибает голову долу. Нет, все они невольно смотрели вперёд и вверх, куда-то за горизонт, туда, откуда только и приходит свобода. Они о чём-то говорили, спорили. Было видно — всех их объединяет надежда, и что они, так же как и он, опьянены предчувствием скорых перемен, и радуются, предвкушая, неизбежное, так долго ожидаемое и чаемое всеобщее обновление.

Николай влился в этот поток (как он горько осознавал, полный скорбным знанием того, чем всё это кончится) пока таких счастливых людей. Они шли к храму. У его ограды как растревоженный улей роилась беспорядочная толпа. То там, то здесь возникали импровизированные кружки. Кого-то в них слушали, о чём-то в них спорили, ругались а, главное, все пытались понять и предугадать, каким будет это незнакомое, скорое и неизбежное в своей неотвратимости грядущее.

Проходя вдоль ограды, Николай заметил парочку будущих залесских козлов. Они стояли в группе из пяти — шести сподвижников, держа в руках самодельные иконки ещё не канонизированного Николая II, и старательно выводили ноты жалостливых псалмов, собирая подаяния на «канонизацию царя от жидов умученного». Делали они это очень серьёзно, со всем усердием, особенно старался, встав даже на цыпочки от рвения, какой-то, непонятно как затесавшийся в эту компанию, мелкий цыганенок. Сразу было видно, в отличие от остальных, только пытающихся предугадать, что же их ждёт впереди, эти своё уже нашли, уже работают, уже в деле, устроились.

— А ты что тут шляешься, жидёнок. Тебя как зовут? — на Николая дыхнул перегаром, какой-то мужичок, с железным значком на лацкане и с нарукавной повязкой, в державных цветах, с надписью — «опричник».

Николай, было, хотел развернуться и ответит, как следует, но тут он с ужасом, переходящим в отвращение, услышал, как он помимо своей воли, жалобно заблеял:

— Меня Саша зовут. Вы ничего такого не подумайте — я крещённый.

Николай, словно завертевшись в вихре сумасшествия, стремительно становился этим самым Сашей, неудержимо погружаясь в омут его сознания, забывая себя.

— Жидок крещённый, что вор прощённый — скрипел опричник, стараясь сделать страшную рожу.

— Да ладно, отстань — к нему подошёл некто огромный и толстый, заслонив собой хлипкого пьяненького опричника

Саша сразу понял — пронесло. Громила был огромен, бородат и широкоморд и увешен каким-то невероятным количеством крестов и иконок, но его голос совершенно не соответствовал его облику. Это был фальшивый голос наигранной добродетели внутренне очень неуверенного в себе человека.

— Православный, говоришь? Тогда вот — покупай газету «Опричина», все три номера. Там про ритуальные убийства, употребление крови христьянских младенцев, про то, как жиды православных мучают и вообще много ещё есть интересного и для православного человека полезного и необходимого.

— Конечно, конечно, я и сам хотел газетку купить — залепетал Саша, в смущении неловко доставая из кармана вместе с россыпью мелочи несколько измятых рублей.

Толстый громила бесцеремонно заграбастал все деньги из Сашиной ладони, и деловито отсчитал ему с десяток газетёнок, размером чуть ли не в половину машинописного листа. Потом подумал и половину из ранее выданных Саше экземпляров забрал обратно.

— А сдача? — пролепетал несчастный Саша.

— Сдачи нет. Пойдёт на пожертвования. На царя мученика пойдёт. Согласен? — он, грозно насупившись, надвинулся всей своей массой на Сашу.

— Конечно, конечно — лепетал Саша, понимая, что, похоже, сегодня по дороге назад, ему придётся обойтись без любимого мороженого.

— А ты вот что сделай — распродай-ка их по гривеннику. На той стороне пока наших нет, дай Бог возьмут газету православные — широко перекрестившись в полупоклоне, наставлял Сашу довольный громила.

— Хорошо, попробую — залепетал Саша, думая только об одном, как бы поскорее отсюда выбраться.

— Если товар пойдёт, скажи. Я тебе ещё партию продам по дешёвке, для распространения… — послышалось за спиной.