Чтение онлайн

От воспоминания об этой девушке мне стало плохо. Захотелось вскочить и засветить кому-нибудь в физиономию. Или побиться головой о стену. Я поднялся и, тяжело дыша, побрел в ванную, чуть не снеся плечом дверной косяк. Нужно привести себя в порядок, и совсем не внешне.

Ледяной душ освежил, но на этом его достижения закончились. Зато поток негативных мыслей под холодной водой не только не прекратился, а, наоборот, упорядочился, став отчетливее, сильнее, и теперь бил без промаха, прямо в не защищенную никакими аргументами психику.

Меня разводят, обводят вокруг пальца, как какого-то болванчика. А я, вместо того чтобы набраться ума, показываю всем, какой я принципиальный, и пытаюсь что-то доказать.

«Хуанито, в этом мире ты НИКОМУ НИЧЕГО не докажешь, – вякнул внутренний голос, подливая масла в огонь моих самобичеваний. – Этот мир прекрасно обходится без тебя и твоих принципов. Когда ты это уже, наконец, поймешь и начнешь расти, карабкаться вверх, а не оказываться в вонючей яме безысходности после каждого поражения?»

Я не знал, что ему ответить.

Мама ждала на кухне с горячим завтраком. Молча кивнула на стул напротив:

– Рассказывай.

Я сел и сразу принялся за еду. Вкусно! Сколько уже не завтракал дома? С этими долбаными тренировками даже вкуса еды не замечал. Запихивался поскорее, на ходу. Теперь, наконец, восполню этот пробел. Хоть какие-то плюсы от вчерашнего происшествия!

От этой мысли я улыбнулся и спокойно, будто говорил о биржевых сводках, выдавил:

– Меня выгнали.

Мама же отреагировала бурно, отложив вилку в сторону.

– То есть как выгнали?

Я безразлично пожал плечами:

– Ослушался приказа. Бросился к девочке, которая упала с высоты, когда никто не поспешил ей на помощь. Типа, так задумано, чтобы никто не помогал. Своя заморочка. А я, негодяй, схватил аптечку и помчался.

Мать покачала головой:

– Не факт.

– Что не факт?

– Что выгнали. Тебе об этом сказали?

– Нет.

– Пока не скажут – не факт.

Я усмехнулся.

– По их меркам, ослушаться приказа – это преступление. Факт!

– Это ерунда, – парировала она. – И ты не один из них, чтобы относиться к тебе согласно принятым внутри их заведения критериям. Вот увидишь, они с тобой свяжутся.

У мамы непрошибаемый вид. Она настолько уверена в своих словах, что я… А что, собственно, я?

Меня бросило в жар. Во мне эта мысль вызвала приступ надежды. Надежды, о существовании которой я не догадывался, потому что похоронил идею корпуса вместе с ударами Катарины.

– Я не хочу туда возвращаться! – закричал я, но кричал, конечно, на себя, а не на маму. – Хватит! Сыт по горло этими властными сучками!

Мама меланхолично пожала плечами, дескать, ты еще убедишься в моей правоте, и вернулась к процессу поглощения пищи.

– Ты ведь думаешь, что я вернусь, да? – не выдержал я ее показного безразличия.

Она кивнула.

– Почему?

– А куда тебе идти? Ты сам загнал себя в угол. И со школой, и со своей Бэль. Так нельзя, сынок! Надо всегда оставлять себе свободу для маневра! Ты взорвал все мосты, отрекся от прежней жизни в поисках апгрейда.

И теперь вернешься туда, поскольку больше никуда идти не захочешь. Они позвонят тебе, можешь не сомневаться. И сообщат, что «простили» и тот эпизод не подпадает под их устав.

Мой желудок свело от ее пламенной речи. Ибо все в ней правильно.

– Ты ведь хочешь туда, как бы себе сейчас ни врал. Ты уже все для себя решил еще тогда, две недели назад, когда тебя привезли первый раз, побитого, но довольного. А теперь всего лишь пытаешься смириться с этим, убедить себя, что имеешь выбор, можешь отказаться. Так?

Я вздохнул и опустил голову.

– Ты уже там с головой. Я больше скажу, ты никогда не был таким, как в эти дни: собранным, целеустремленным, жизнерадостным. Ни в старой школе, ни в новой. У тебя все эти дни глаза были… Горели они у тебя! Ты возвращался усталый и избитый, но счастливый, сынок! Как тогда, во время соревнований, когда проходил в следующий круг. Или готовился к свиданию с той девушкой, аристократкой. Это трудно описать, но я мать, я видела все это со стороны, и мне соврать у тебя не получится.

«Да я и не пытаюсь!» – хотел сказать я, но лишь глубоко и задумчиво вздохнул.

– Это неизбежно, ты вернешься. Когда они позовут.

Опешивший от такой тирады, я хрипло выдавил:

– Не позовут.

Но сам уже не был уверен в этом.

Мама мило, по-взрослому, усмехнулась.

– Позовут.

– Почему ты так думаешь?

– Скажи, сколько лет этой, как ее, донье Тьерри?

– Мишель? Ну, за сорок. Точнее не скажу.

– Правильно! – Она кивнула. – Ей не двадцать и не тридцать. На такие должности ставят только опытных людей. Знаешь, почему?

Я покачал головой.

– Они в состоянии думать независимо, не отвлекаясь на порывы, свойственные юношеству. Ты ошибся, бывает. Все ошибаются. И старшие прекрасно об этом осведомлены. Они руководствуются не эмоциями, а целесообразностью, совокупностью разных факторов, и она примет верное решение, которое не примет, на пример, эта майорша. Она заберет тебя, попомни мои слова!

Я хотел вставить, что майор не намного младше, но, сравнив их, вдруг понял, дело не в возрасте. Мишель именно «донья», сеньора, авторитетная женщина. Катарина же – молодящаяся дамочка, считающая, что тридцать пять – это чуть больше двадцати. Да, Мишель может так сделать. В отличие от Катарины.

– А есть еще и Лея, ее величество, не забывай об этом! – повысила мама голос. – Ее тоже может заинтересовать этот проект, когда она вернется. Для того она и нужна, носительница верховной власти, – исправлять то, что пропустили мимо себя подчиненные. И тогда они все равно с тобой свяжутся, не может быть иначе.

– Они не всегда были взрослыми и мудрыми, – попытался усмехнуться я, приводя последний аргумент. – Когда-то они были молодыми и глупыми, причем уже сидели на тех же самых должностях.