Чтение онлайн

Если сказанное выше справедливо для Иосифа, то для Марии справедливо стократ. Ее образ преобладал в искусстве западного мира веками. Почти в каждой христианской церкви мира – ее изображения: и витражи, и прочие формы. Мы так привыкли к ее облику, что в истории люди не раз уверяли, будто она являлась им в видениях. Благодаря таким видениям существуют святыни в Фатиме и много где еще. Говорят, не так давно ее якобы видели над мостом в Чикаго, причем сообщения об этом вызвали многокилометровые пробки. О явлениях снят не один документальный фильм. Ватикан проводит специальные расследования, отделяя «истинные» явления от тех, что «недостаточно подкреплены документальными свидетельствами». Во всей истории христианства Мария значила намного больше, чем Иосиф, и мы удивимся, узнав, что в самых ранних книгах Нового Завета дело не всегда обстояло так. Ничто не сможет с такой же ясностью засвидетельствовать силу мифов, возникших вокруг имени Иисуса в период от его смерти до написания Евангелий, как исследование подробностей библейского рассказа о его родителях. И все же эти детали не подкрепляют мифы о его рождении, столь прочно вошедшие и в историю зарождающегося христианства, и в наши сердца. Вот почему, отклонив легенды о Рождестве как не имеющие отношения к истории, мы должны обратить внимание на историчность пары, которую, наряду с Иисусом, относим к Святому семейству.

И первое, что следует отметить: ни один из родителей не упомянут в доступных нам письменных документах вплоть до восьмого десятилетия нашей эры. Нет даже намека на то, будто хоть кто-то из них играл сколь-либо заметную роль в христианской традиции до 90-х годов I столетия. Во всем корпусе Павловых посланий, написанных не ранее 50 и не позже 64 года, нет ни одного упоминания о родителях Иисуса. О его происхождении Павел говорит лишь одно: Иисус родился «от женщины» и «под законом» (Гал 4:4). Слово, переведенное здесь как «женщина», не имеет в данном тексте ни малейших коннотаций со словом «девственница». В еврейских кругах того времени, как и в наши дни, девственность и материнство – это взаимоисключающие понятия. Ребенок просто не мог родиться от девственницы. Иными словами, в этом самом раннем тексте Павел говорит о происхождении Иисуса лишь одно: он появился на свет самым обычным образом, его родила женщина, как каждого из нас, и, кроме того, он родился под законом, как все евреи. Послание к Галатам было написано в начале 50-х годов нашей эры. Павел, по-видимому, и знать не знал о чудесном рождении Иисуса – просто эта традиция к тому времени еще не возникла. В том же Послании к Галатам он упоминает об Иакове, которого называли «братом Господним», и, следовательно, представление о вечном девстве Марии также было для него немыслимо (1:19). Несколько лет спустя, в середине или ближе к концу 50-х годов, Павел написал Послание к Римлянам, где впервые связал Иисуса с Давидом. Как раз тогда зародилась традиция рождения в Вифлееме, но для Павла она не предполагала никакого божественного отцовства. Он писал, что Иисус происходил «от семени Давидова по плоти» (Рим 1:3), но лишь для того, чтобы быть поставленным «Сыном Божиим в силе, по духу святости, в воскресении из мертвых» (Рим 1:4). Похоже, Павел не знал никаких других подробностей, связанных с родителями Иисуса, да и не интересовался ими.

Закономерный вопрос: есть ли у нас другие документы, более ранние, чем послания Павла, к которым мы могли бы обратиться за дополнительными сведениями? Ответ: есть две возможности, но точная датировка этих документов – все еще предмет споров у исследователей Нового Завета, и потому не вполне ясно, какой вес им следует придавать. Тем не менее они заслуживают отдельного упоминания. Первый из них – тот, который ученые именуют «источником Q» – это гипотетический текст, который до сих пор никто никогда не видел. О том, что он есть, предположили на основе исследования Евангелий от Матфея и Луки. Исследователи согласно утверждают: главным источником обоих Евангелий было Евангелие от Марка. Матфей взял от текста Марка примерно 90 %. Лука – меньше, примерно половину. Это означает, что ученые могут извлечь из текстов Матфея и Луки весь материал Марка – то есть все совпадающие элементы их Евангелий, – и затем изучить, как каждый использовал текст Марка и что именно добавил или изъял. Но стоит это сделать, и становится ясно: помимо Евангелия от Марка, и Матфей, и Лука опирались и на другой общий источник. В их Евангелиях есть отрывки, которых нет у Марка, но которые идентичны (или почти идентичны) по содержанию. Почти все ученые решили, что этот источник, ныне, по-видимому, утраченный, был письменным документом. Его назвали Q – сокращение от немецкого слова Quelle, «источник». Гипотеза об «источнике Q» – дар немецкой науки XIX века. Оказалось, что его содержанием были в первую очередь изречения Иисуса. Но даже если эта теория верна, остается проблема датировки. Нам известно лишь, что «источник Q» должен быть более ранним, чем Евангелия от Матфея и Луки, ведь оба на него опирались. Но Марк к нему явно не прибегал. Так может, «источник Q» возник позже Евангелия от Марка? Может быть. Но не исключено, что и напротив, предшествовал, а Марк о нем просто не знал. В «источнике Q» нет никаких повествований, в нем не упоминаются даже важнейшие моменты в жизни Иисуса – Распятие и Воскресение. Иные научные круги, тот же «Семинар Иисуса» (группа ученых, посвятивших себя поискам исторического Иисуса), весьма склонны присваивать ему как можно более раннюю дату, вплоть до 50-х годов I века. Но нам незачем вдаваться в споры по этому поводу. Важно лишь отметить: независимо от датировки, «источник Q» не приводит никаких сведений о родителях Иисуса, даже их имен [12] .

Единственный другой христианский источник, который, по мнению ряда ученых, был написан прежде канонических Евангелий – это Евангелие Фомы. Обнаруженное в XX веке в пещере в Египте, у местечка Наг-Хаммади, Евангелие Фомы состоит из одной главы и тоже представляет собой собрание изречений Иисуса без повествовательных вставок. Там нет ни рождественских рассказов, ни сцен Распятия и Воскресения, ни историй о чудесах. Независимо от датировки Евангелие Фомы не сообщает нам ничего ни о семье, ни о происхождении Иисуса [13] . Что же до более поздних Евангелий, их сведения о родителях Иисуса стоят на весьма шатком историческом основании.

В Евангелии от Марка – втором и последнем из новозаветных источников, написанных прежде, чем рождественские рассказы вошли в христианскую традицию, – о появлении Иисуса на свет не сказано ничего. Трудно представить, чтобы Марк намеренно опустил такую историю, знай он ее. А то, что он на самом деле говорит о семье Иисуса, лишь подтверждает: он и не слышал ни о каких легендах, связанных с его происхождением. Марк упоминает семью Иисуса дважды и в обоих случаях выставляет ее в самом невыгодном свете (3:31–35, 6:1–4). Марк предполагает, что семья Иисуса состояла из матери, четырех братьев (Иакова, Иосии, Иуды и Симона) и по крайней мере двух сестер (которые не названы по имени, однако слово «сестра» используется во множественном числе). Отец не упомянут ни разу. Родные Иисуса в рассказе Марка обеспокоены его психическим здоровьем и тем, как его странности отразятся на их положении в обществе. «Когда Его близкие услышали об этом [о том, что Иисус открыто проповедует], они пришли, чтобы силой Его увести, решив, что Он сошел с ума» (3:21, перевод «Радостная весть»). Тогда же книжники обвиняли его в одержимости бесами (стих 22). Иисус, по словам Марка, резко отвергает вмешательство родных в свою жизнь и, по сути дела, во всеуслышание отказывается от матери и братьев, утверждая, что единственные мать и братья, которых он признает, – те, кто исполняет волю Божью. Такой ли реакции ожидать от матери, которой ангел с небес принес весть о том, что ей предстоит родить божественное дитя? Эти пассажи просто не согласовать ни с ангельской вестью, ни с божественными обетованиями касательно будущей жизни «Сына Божьего» и «Сына Всевышнего».

Даже имя матери Иисуса, Мария, упомянуто у Марка лишь однажды. Более того, это единственное упоминание ее имени в христианских письменных источниках вплоть до 90-х годов, и оно вложено в уста безымянного человека из враждебной толпы, которую, по словам Марка, удивила и разгневала проповедь Иисуса в местной синагоге. В данном эпизоде собравшиеся задаются вопросом, откуда у этого местного юноши такие необычайные познания, и тут кто-то из толпы выкрикивает: «Не Он ли плотник, сын Марии?» (6:3). Марк передает это замечание как заведомо грубое и оскорбительное. Взрослого еврея никогда не называли «сыном матери» – если только не желали сказать, что настоящий отец Иисуса либо неизвестен, либо его отцовство сомнительно. Это выражение содержит ту же коннотацию, что и наше слово «ублюдок»! Марк должен был отдавать себе в этом отчет, когда писал свой пассаж.

Перед нами разворачивается фактическая подоплека истории Иисуса, и мы можем наблюдать развитие традиции, не опасаясь, что, разоблачая детали одну за другой, подвергаем сомнению установленную истину. Никакой истины о семье и рождении Иисуса не существует. Скорее, мы выявляем то, что прирастили к описанию его жизни, когда эти «добавки» проникли в возникающую традицию.

Иосиф – имя земного отца Иисуса – впервые появляется у Матфея в середине 90-х годов. Как только идея непорочного зачатия стала частью традиции, возникла потребность в мужской фигуре, призванной защитить и «принять под крыло» беременную Марию в жестоком патриархальном обществе.

В истории Рождества у Матфея главную роль играет именно Иосиф. Мария в этой драме – не более чем статист, просто «дева», обрученная с Иосифом. Прежде чем они сочетались браком, пишет Матфей, обнаружилось, что Мария «имеет во чреве» (1:18). Матфей добавляет слова «от Духа Святого» [14] , однако из остальной части его рассказа явно следует, что более раннее предположение содержало намек на некий скандал. Матфей описывает Иосифа как мужа «праведного» (1:19), который не желает обречь невесту на позор, объявив о ее беременности публично, и потому решает негласно разорвать помолвку. Тогда-то Иосифу и было первое из серии сонных видений – неотъемлемая часть драмы толкований, созданной Матфеем. Безымянный ангел, явившись Иосифу во сне, сообщает тому, что, во-первых, ребенок зачат не от другого мужчины, а от Духа Святого; во-вторых, что ребенка следует наречь Иисусом, и, в-третьих, что его рождение есть исполнение пророчества Исаии (Мф 1:20–23). Лишь тогда Иосиф, повинуясь полученному откровению, берет Марию в жены и принимает ее ребенка под свое покровительство. Символ этого покровительства – в том, что Иосиф нарекает младенца именем, которое открыл ему ангел.

Именно тогда в христианскую историю и вошла легенда о непорочном зачатии. Судя по всему, этот красивый, но явно вымышленный рассказ – творение самого Матфея. Матфей даже стремится найти для него обоснование в еврейской истории, что вообще присуще его стилю. По его словам, беременность Марии стала исполнением пророчеств Писания. Как библейское обоснование чуда он приводит греческий перевод Книги пророка Исаии, однако его попытка вызывала и вызывает множество проблем. Во-первых, слова «дева» нет в исходном еврейском тексте Ис 7:14. Во-вторых, текст Исаии на иврите подразумевает не то, что дева «во чреве приимет», как его цитирует Матфей, но что молодая женщина уже «зачала». Для меня уже одно это означает, что она не девственница! В-третьих, молодая женщина с ребенком у Исаии должна стать знамением дальнейшего существования Иудейского царства, в тот момент осажденного объединенными войсками Северного (Израильского) царства и Сирии, которые пытались силой увлечь царя Иудейского на совместную войну против ассирийцев. Исаия дает это знамение, чтобы успокоить царя Иудеи, – а тот боится, что его собственное царство падет под натиском двух царей. Вряд ли в условиях кризиса знамение от Бога, которому суждено исполниться не ранее чем восемь веков спустя, имело бы хоть какое-то реальное значение!

Меня удивляет, как эти непоследовательные, порой почти бессвязные толкования сначала стали восприниматься в прямом смысле, а потом оказали столь сильное влияние на христианскую мысль. Использование текста Исаии само по себе было немалой натяжкой, и Матфей явно должен был отдавать себе в этом отчет. Еще еврейские авторы II века указывали на это христианским вождям, но без особого успеха [15] . Решение уже было принято, и никаким фактам не позволялось встать на пути развивавшихся христианских институтов. Но если мы хотим распутать этот клубок – что я считаю совершенно необходимым и чем христианские ученые занимаются вот уже почти 200 лет, – то следует признать, что даже изначально рождественская легенда не имела под собой никакой реальной основы и должна была служить иной цели. Вероятно, она возникла, чтобы скрыть ряд уязвимых мест христианской истории. Не исключено, что в дополнение к уже упомянутому грубому замечанию у Марка ходили разные слухи о настоящем отце Иисуса. Отголоски тайного скандала проступают во многих местах Нового Завета. Так, у Луки, в гимне, известном как Magnificat («Величит душа Моя Господа…») Мария говорит, что «обратил Он [Бог] взгляд на ничтожную слугу Свою» [16] (Лк 1:48). Не намек ли это на скандал? В ту пору для женщины не было большего позора, нежели беременность вне брака. У Иоанна толпа заявляет Иисусу: «Мы не были рождены в блуде» (Ин 8:41). Еще один намек? Ведь из данного замечания со всей очевидностью следует, что для них сам Иисус был «рожден в блуде»! Эти пассажи, разумеется, наводят ученых на размышления. Но вне зависимости от того, можем ли мы выявить подлинные причины появления легенды о непорочном зачатии или нет, надо по крайней мере признать: они не были частью изначального предания об Иисусе. Скорее это более поздние толкования традиции, куда вошли символы, которые никогда не предназначались для восприятия в прямом смысле. В античном мире чудесные рождения были обычным приемом, призванным объяснить необычные качества вождя.

Вместе с тем, как только девственное рождение вошло в традицию, сюжет драмы потребовал земного отца – в патриархальном обществе без него не обойтись. Так непорочное зачатие и земной отец появляются в традиции одновременно. Не будь девственного рождения, не был бы создан и персонаж по имени Иосиф. Я намеренно использую слово «создан»: я уверен, что его образ возник именно так. Иосиф ни разу не появляется в евангельском повествовании вне рассказов о Рождестве [17] . Есть, однако, интересная и, на мой взгляд, весьма красноречивая правка, внесенная Матфеем в рассказ Марка о семье Иисуса, смущенной его поведением и пришедшей забрать его домой. У Марка некий человек из толпы кричит: «Не Он ли плотник, сын Марии?» Матфей, явно имевший перед собой текст Марка, столкнулся с проблемой, ведь он уже создал историю Рождества, в которой был Иосиф. И он отредактировал данный фрагмент диалога, изменив слова Марка так существенно, что устраняет все следы скандала и в то же время упоминает Иосифа. Текст Матфея звучит так: «Не Он ли сын плотника? Не Мать ли Его называется Мариам?» (Мф 13:55). И вот эта одна-единственная фраза Матфея, переписавшего Евангелие от Марка, породила традиционное представление об Иосифе как о плотнике. Матфей сглаживает текст Марка – и приводит его в лад с введенной им самим темой чудесного рождения.