Иисус глазами очевидцев Первые дни христианства: живые голоса свидетелей
Шрифт:
Однако важно то, что говорит Бейли о роли устной традиции в такого рода обучении и о применении этой модели к другим ситуациям, в частности к раннему христианству: «Передача выученной наизусть традиции дает возможность перейти к истолкованию и обсуждению ее смысла, чего не позволяет холодная и безжизненная книга» [663] .
Об этих двух формах традиции, принимаемых за образец, соответственно, критиками формы и скандинавами, Бейли говорит, что они
обе живы по сей день и чрезвычайно распространены на Ближнем Востоке. Первая связана с естественными человеческими слабостями; вторая представляет собой не что иное, как тщательно разработанную методологию великой античности, до сих пор практикуемую и весьма уважаемую как христианами, так и мусульманами [664] .
663
Там же, 6. Здесь Бейли цитирует известный отрывок из платоновского «Федра», 274С — 275А.
664
Там же, 6.
Бейли не исключает возможности, что вторая форма может быть частично аналогична передаче преданий об Иисусе [665] ; однако более полезной для понимания последней он считает аналогию с той формой устной традиции современной (или недавней) ближневосточной деревни, которую относит к категории неформальной и контролируемой устной традиции. Он справедливо отмечает, что предоставляет «новые данные» [666] , хотя и верно, что его информация носит, скорее, «случайный характер» [667] , чем характер систематического собрания данных, проведенного с использованием антропологических научных методов.
665
См. там же, 10: «Мы не предлагаем абсолютных категорий. Педагогика некоторых раввинистических школ могла выходить далеко за эти рамки».
666
Там же, 6.
667
Dunn, Jesus Remembered, 206, 209.
Вот как он описывает этот процесс:
Традиционная сцена действия — вечернее собрание односельчан, рассказывающих разные истории или декламирующих наизусть стихи. Эти собрания имеют название: хафлат самар. Арабское самар родственно древнееврейскому шамар, что означает «сохранять». Община сохраняет свое собрание преданий. Под неформальным мы подразумеваем, что здесь нет четко определенных фигур учителя и ученика. В рассказывании историй, декламации стихов и воспроизведении других материалов традиции теоретически может принять участие любой. На деле же это, как правило, занимаются старшие, наиболее одаренные, имеющие видное положение в общине. Роль рассказчика переходит от одного к другому… Часто случалось, что при мне в кругу собрания цитировали часть какой–то истории. Я не знал ее и спрашивал, о чем речь. Кто–нибудь говорил: «Эту историю знает старик Такой–то». И этот видный человек начинал с гордостью рассказывать свою историю. От воспроизведения формальной и контролируемой устной традиции этот способ отличается тем, что в последнем имеются четко определенные фигуры ученика и учителя [668] .
668
Bailey, "Informal," 6.
В хафлат самаре нет официального рассказчика — в воспроизведении традиции могут принять участие многие, однако не все. Этой роли достоин лишь тот, кто вырос в этой деревне и с детства знаком с ее преданиями [669] .
В данной модели точное воспроизведение традиций контролирует община. В зависимости от типа предания, в его воспроизведении допустима большая или меньшая гибкость. Бейли разделяет воспроизводимый материал на типы: пословицы, анекдоты, стихи, притчи или рассказы, исторические повествования (о важных фигурах в истории общины). Очень важно, что он отмечает допустимую в каждом случае степень гибкости. Пословицы и стихи требуется воспроизводить дословно. Стоит декламатору ошибиться хотя бы в одном слове — слушатели немедленно и с жаром его поправляют, а если он запинается, вся группа помогает ему, опираясь на свою «коллективную память». Напротив, в притчах и исторических рассказах о людях и событиях, «важных для общины», допустима некоторая гибкость [670] . Однако она сочетается с контролем над верностью воспроизведения. Бейли приводит пример истории, состоящей из трех основных эпизодов и завершающейся пословицей. При ее воспроизведении необходимо следующее:
669
Там же.
670
Там же, 7.
Пословица, повторяющаяся в истории (заключение), должна была воспроизводиться дословно. Ни одну из трех основных сцен нельзя было выкидывать — однако две последние рассказчик мог менять местами, не вызывая неприятия слушателей. Общий сюжет и развязка должны были оставаться неизменными. Нельзя было менять имена. Совершенно нерушимым был финал — «мораль» истории. Однако рассказчик мог по своему усмотрению менять степень эмоциональных реакций персонажей друг на друга, и в диалогах на протяжении истории в любой момент мог отразиться личный стиль и интересы данного рассказчика. Таким образом, рассказчик пользовался определенной свободой рассказывать историю так, как считает нужным, если основа ее оставалась неизменной [671] .
671
Там же.
Ни одна из пяти перечисленных Бейли категорий материала не пересказывается совершенно свободно, то есть без всяких ограничений. Полная свобода допустима лишь для такого материала, как «обычные повседневные новости». Контроль отсутствует, когда материал «не имеет значения для идентичности общины и не рассматривается как мудрый или ценный». Такой материал «не входит в традицию и вскоре забывается или изменяется до неузнаваемости». Трудно предположить, что предания о речениях и деяниях Иисуса встречали именно такое отношение к себе в общинах первых христиан.
Из этой модели, как показал Данн (хотя Бейли прямо об этом не писал), следует решительное опровержение теории критики форм, согласно которой традиция формируется «слоями», причем один «слой» накладывается на другой:
Парадигма литературного редактирования показала свою совершеннейшую неприемлемость: в устной традиции человек, рассказывающий историю, ни в коей мере не «редактирует» предыдущего рассказчика — напротив, каждый пересказ имеет дело с одним и тем же предметом и темой, однако сами пересказы различны; каждый пересказ — исполнение самой традиции, а не какая–то ее первая, или третья, или двадцать третья «редакция». Соответственно, и от устной передачи традиции об Иисусе нам следует ожидать такой же последовательности пересказов: каждый отталкивается от одного и того же запаса событий и речений, хранящихся в коллективной памяти общины, — и каждый в различных контекстах сплетает из этих элементов различные узоры [672] .
672
Dunn, Jesus Remembered, 209.
Проблемы тройной типологии
Джеймс Данн, как и Н. Т. Райт, считает модель Бейли наиболее подходящей для понимания евангельской традиции в древней церкви. Основная причина этого, по–видимому, в том, что такая модель, представляя собой «золотую середину» между подходами Бультмана и Герхардссона, объясняет и ту стабильность, и ту изменчивость, которые мы встречаем в Евангелиях [673] . Ни совершенно неконтролируемый, ни абсолютно жесткий процесс передачи преданий не объясняет возникновения евангельских традиций, какими мы их знаем. Очень подробно, на множестве примеров из Евангелий Данн показывает, что параллельные евангельские тексты более всего похожи на вариации в исполнении традиционного материала — вариации в тех же пределах, которые описывает для современной ближневосточной деревни Бейли [674] .
673
Dunn, "Altering," 155–156.
674
Dunn, Jesus Remembered, 210–249.
Однако в этом принятии модели неформальной контролируемой традиции как модели, средней между Бультманом и Герхардссоном, кроется серьезная проблема. Данн, по–видимому, признает, что описанное Бейли равновесие между стабильностью и гибкостью представляет собой функцию от неформальности процесса передачи традиции, то есть от того факта, что поддержание традиции контролируют не какие–то официальные учителя и т.д., а община в целом. Однако стоит отметить, что здесь необходимо различать два вопроса. Первый: кто контролирует традицию — община или определенные люди? Этот вопрос касается разницы между «формальной» и «неформальной» традицией в терминологии Бейли. Второй вопрос: как осуществляется контроль? Иными словами, в каких отношениях и до какой степени допускается гибкость при воспроизведении традиции? Непонятно, почему то равновесие между стабильностью и гибкостью, о котором рассказывает Бейли, невозможно не только в неформальной контролируемой традиции, но и в формальной. В этом отношении тройная типология может вводить в заблуждение исследователей, полагающих, что лучшая аналогия для евангельской традиции — это неформальная контролируемая традиция Бейли. Поскольку Герхардссона чаще всего критикуют за то, что его раввинистическая аналогия не объясняет той вариативности, которую мы наблюдаем в евангельских традициях, то предполагаемая негибкость начала ассоциироваться с моделью формальной контролируемой традиции так, словно представляет собой ее неотъемлемое свойство. На самом деле эта модель как таковая не требует негибкости: однако в тройной типологии традиции различаются лишь по двум признакам: формальная — неформальная, контролируемая — неконтролируемая. В действительности существует и третий признак: гибкая — негибкая. Равновесие, описанное Бейли, может быть характеристикой как неформальной, так и формальной традиции. Однако тройная типология вводит читателей в заблуждение, давая им понять, что последний вариант невозможен.
Тройная типология недостаточно тонко разработана, чтобы дать нам точное представление о том, каким образом осуществлялась в древней церкви передача преданий об Иисусе. Необходимо задаться следующими вопросами:
1. Контролировалась ли традиция? (1а) Почему носители традиции могли считать, что над ней необходим контроль?
2. Если традиция контролировалась — каковы были механизмы контроля?
3. Верно ли, что для различных форм или аспектов традиции допускалась различная степень гибкости? (За) Каков был относительный баланс стабильности и гибкости в различных формах или аспектах традиции?
4. Как соотносятся с устной традицией Евангелия?
Очевидно, если на вопрос (1) мы отвечаем «нет», то остальные ответа не требуют. Так было бы, если бы критики форм были правы. Однако мы уже нашли достаточно причин согласиться с Бейли, Данном и многими другими современными учеными в том, что модель критики форм не заслуживает доверия. Впрочем, мы еще не исследовали вопрос (1а) — промежуточный, но достаточно важный. Критики форм полагали, что у первых христианских общин не было причин желать точного сохранения традиции, поскольку они были лишены исторического сознания и не интересовались жизнью и деяниями Иисуса в их историческом виде, в отрыве от Христа воскресшего и вознесшегося. Если критики форм ошибались — нам необходимо ответить на вопрос, какие причины побуждали ранних христиан придавать значение неизменности традиции. Мы знаем, что устные сообщества вообще склонны при помощи различных механизмов сохранять традиции в более или менее неизменном виде. Но в случае первых христиан нужно понять, каковы были причины для этого.