Чтение онлайн

Однако это все, что можно сказать по проблеме «в целом». Дальше наступает черед культурных особенностей конкретного общества; а в случае с раннехристианским движением перед нами предстает общество культурно развитое и утонченное, общество, уже обладающее и письменным корпусом авторитетных текстов (Писанием), и богатым наследием преданий о прошлом, и серьезной историографической традицией [720] .

То, что ранние христиане воспринимали прошлое именно как прошлое и стремились сохранить воспоминания об истории Иисуса, демонстрировалось уже не раз [721] . Назовем две особенно важные книги. Первая, опубликованная еще в 1974 году, — «Иисус из Назарета в новозаветной проповеди» Грэма Стентона [722] . Стентон, на мой взгляд, слишком легко принимает многие предположения критики форм — особенно то, что Sitz im Leben евангельских преданий первоначально являлась миссионерская проповедь, — которые теперь выглядят намного более сомнительными. Однако с учетом этого уточнения еще более важны результаты, к которым приходит Стентон: все, что известно нам о проповеди Благой вести в древней церкви, свидетельствует о том, что прошлое Иисуса было важно для христиан и что апелляция к нему составляла неотъемлемую часть церковной проповеди: «Портрет Иисуса, сохраненный в преданиях раннехристианских общин, столь глубок и полон, что необходимо заключить: церковь начала вглядываться в прошлое… уже на очень ранней ступени своего развития» [723] .

Если труд Стентона посвящен проповеди церкви, то следующая книга — Евангелиям. Это «Прошлое Иисуса в Евангелиях» Юджина Лемсио [724] . В ней на множестве примеров показано, что авторы Евангелий отличали прошлое Иисуса, о котором писали, от собственного настоящего. Евангелисты тщательно проводили это различие,

Простая иллюстрация показывает нам, что допасхальный Иисус в евангельских повествованиях говорит о себе не так, как говорили о нем ранние христиане. Он называет себя Сыном Человеческим (в Новом Завете встречается только в речениях Иисуса; единственное исключение — Деян 7:56), но практически никогда — Мессией (даже в Евангелии от Иоанна) или Сыном Божьим (никогда — у синоптиков, редко — даже у Иоанна). Речения Иисуса в Евангелиях не только содержат характерную лексику и идиоматику, не использовавшуюся ранними христианами; рассуждения евангелистов на такие темы, как вера, ученичество, спасение в допасхальный период сильно отличаются от того, как они раскрывают те же темы в послепасхальный период.

Работа Лемсио подтверждает сравнительно недавнее, но уже общепринятое мнение ученых–новозаветников, что Евангелия представляют собой биографии или, точнее, «жизнеописания» (bioi) в античном смысле [726] . Хотя этот жанр весьма отличен от современной биографии, он предполагает четкое понимание прошлого как прошлого и желание отделить его от настоящего. Ни один древний читатель, воспринимавший Евангелие как bios, не мог ожидать, что перед ним — просто метафорический рассказ о воскресшем и вознесшемся Христе и его нынешних отношениях с его народом. Он должен был предполагать, что эта книга повествует о прошлом и не смешивает его с настоящим.

Однако нельзя ли предположить, что это «биографическое» восприятие истории как реального прошлого внесено в предания об Иисусе евангелистами, которые, включая эти предания в биографическую повествовательную канву, приспосабливали их к выражению исторического сознания, самим этим преданиям, особенно в устной их форме, изначально чуждого? Например, Хельмут Кестер полагает, что включение традиции в биографический контекст «могло радикально изменить [ее] форму и функцию… из своего положения в жизни общины она перенеслась в контекст жизни Иисуса» [727] . Эта гипотеза сохраняет взгляд на традицию, свойственный критике форм, одновременно принимая новый, неприемлемый для критики форм тезис, что сами Евангелия представляют собой биографии. Однако нужно сказать, что многое из аргументации Лемсио, призванной подкрепить такой взгляд на Евангелия, с тем же успехом применимо к преданиям, существовавшим в устной форме до Евангелий. Разумеется, в руках евангелистов предания приняли несколько иную форму — однако нет оснований полагать, что между устной и письменной традициями существует резкий разрыв. Суть этих преданий — если рассматривать их вне априорных суждений критики форм — в том, что они рассказывают о реальном прошлом Иисуса. То, что с этим соглашаются в своем великолепном учебнике «Исторический Иисус» [728] Герд Тайссен и Аннет Мерц, показывает, как далеко ушел от критики форм современный мейнстрим в изучении Евангелий.

Раннехристианское движение интересовалось реальным историческим прошлым Иисуса, поскольку считало его важным в религиозном отношении. Но почему причина именно в этом? Данн предлагает социологическое объяснение: ранние христиане, отличавшиеся себя от других групп по самоназваниям, восходившим к Иисусу («назореи» или «христиане»), «несомненно, должны были иметь какую–то историю или истории о своем возникновении, чтобы объяснить как себе, так и другим, почему они представляют собой отдельные социальные группы» [729] . Христиане передавали предания об Иисусе, а затем написали Евангелия ради самоидентификации. Такое объяснение позволяет делать кросс–культурные сравнения [730] ; однако для того, чтобы быть адекватным, ему недостает культурной специфичности. Ранние христиане заботились не столько о самоидентификации, сколько о спасении, хотя то и другое было для них тесно связано. Иисус был для ранних христиан не просто основателем движения — он был источником их спасения. Более того: спасение четко понималось в контексте иудейского происхождения христианства. Это было исполнение обетовании, данных в прошлом Израилю Богом Израилевым. Это была новая глава — решающая, эсхатологическая — в истории отношений Бога с Его народом и с миром. События истории Иисуса были насыщены смыслами действий Бога Израилева, Творца истории. Поэтому на самом глубоком уровне внимание ранних христиан к верному хранению в памяти реальной истории Иисуса объяснялось глубокими богословскими причинами — их пониманием Бога и спасения. Настоящее, в котором они жили в определенных отношениях с воскресшим и вознесшимся Христом, было результатом этого прошлого: оно подчеркивало, что прошлое реально, а не уничтожало его реальность.

Основной и в то же время простейший способ, с помощью которого раннехристианская община сохраняла свои предания об Иисусе, не допуская серьезных искажений, — передача преданий не как части чего–то иного, а как самостоятельных нарративных единиц, обладающих собственной ценностью. Критики форм предполагали (не предъявляя тому никаких доказательств), что предания об Иисусе в древней церкви передавались в контекстах евангельской проповеди и коллективного наставления верующих. Такие контексты и представляли собой Sitze im Leben для тех или иных форм традиции. Это означало, что традиция передачи преданий об Иисусе полностью подчинялась тем целям, в которых использовала ее церковь в своей керигматической и паренетической практике — то есть в проповеди Благой вести и наставлении верующих в христианской жизни. Постоянное развитие и расширение традиции объяснялось тем, что она передавалась из уст в уста ради использования определенным образом. (Правда, Дибелиус полагал, что речения Иисуса распространялись не только в паренетических целях, но и просто как сборники изречений — однако принципиально важным он считал только первый путь.) Герхардссон, следуя за своим учителем Харальдом Ризенфельдом [731] , заявил, что, напротив, традиция передавалась независимо от каких–либо практических целей; этот модус ее существования он назвал «изолированной» традицией [732] . Первоначальное Sitz im Leben традиции, по его мнению — сам процесс ее передачи.

Чтобы убедиться в том, что традиция передачи преданий об Иисусе действительно была «изолированной» в указанном смысле, достаточно вернуться к отрывкам из посланий апостола Павла, уже рассмотренным нами в этой главе. Само то, что Павел говорит (1 Кор 11:23) о формальной передаче традиции (об Иисусе), заставляет предположить, что она существовала независимо от контекста и рассматривалась как самостоятельная ценность. Четкое разграничение между речением Иисуса о разводе, которое цитирует Павел, и дальнейшими наставлениями, добавленными им самим (1 Кор 7:10–16), показывает нам, каким образом, предание об Иисусе отделялось от своего контекста в паренетических наставлениях. Если бы дело обстояло по–иному — Павлу ничего не стоило бы соединить собственные наставления с наставлениями Иисуса, включив их таким образом в предание. Более того: в раннехристианских наставлениях верующим (примеры которых мы встречаем в многочисленных новозаветных посланиях и у отцов апостольских) редко цитируются речения Иисуса и рассказывается о его деяниях. Более или менее часты аллюзии; соблюдается общий дух и направление, заданные высказываниями Иисуса; однако прямые цитаты очень редки. Таким образом, речения Иисуса в принципе не могли сохраняться в паренезисе такого типа. Если цитаты все же приводятся, как правило, из контекста ясно, что слушателям напоминают о том, что им уже известно (например, 1 Кор 11:23, Деян 20:35, 1 Климент 13:1; 46:7–8) — не из паренезиса, но из самой традиции передачи речений Иисуса.

Это, разумеется, не означает, что предания об Иисусе, известные нам из Евангелий, не несут на себе никаких следов раннехристианского контекста, в котором они существовали и распространялись. Однако их адаптация к этому позднейшему (то есть более позднему, чем служение Иисуса) контексту была умеренной. Традиция не подвергалась кардинальному пересмотру и изменению. Часто из предания невозможно понять, как интерпретировали его ранние христиане применительно к своим нуждам и ситуациям.

Сами Евангелия трудно объяснить, если не предполагать, что предшествовавшие им устные предания об Иисусе передавались как самостоятельная ценность, «изолированно» от других типов христианской традиции. Ведь и сами Евангелия «изолированы»: единственные из всей раннехристианской литературы, они содержат в себе предания об Иисусе — и ничего, кроме этого. Иные учителя (за одним исключением — Иоанн Креститель) не играют в них никакой роли. Ученики Иисуса не дополняют и не проясняют его учение от своего имени [733] . Разумеется, это вполне соответствует их жанру — biоi (античных биографий) Иисуса; однако жизнеописания Иисуса едва ли были бы возможны, да и едва ли в них ощущалась бы нужда, если бы устные предания об Иисусе не существовали независимо от иных форм христианской традиции [734] .

Заучивание наизусть как способ обучения использовалось в Древнем мире повсеместно [735] . Образование всегда предполагало заучивание. Заучивались либо целые книги [736] или отрывки из них (ср. 2 Мак 2:25), либо устные материалы [737] . Доминик Кроссан предлагал проводить между тем и другим резкое различие [738] ; однако в обществе, которое, будучи преимущественно устным, тем не менее широко использует письменные тексты, такое разграничение не требуется [739] . Несомненно, например, что раввины позднейшей эпохи заучивали наизусть как текст Писания, так и устные предания — хотя во втором случае (как мы увидим далее в этой главе), по крайней мере, иногда использовали как подспорье записи. Там, где книг было мало, так что их содержание выучивалось наизусть и затем распространялось не только письменно, но и устно, очевидно, не следует проводить четкой границы между заучиванием письменных и устных текстов.

Намного более важно признать, что различные виды текстов могли требовать разной степени заучивания: