Чтение онлайн

До глубокой ночи просидев в ожидании поезда и утром приехав домой, я усидел лишь до обеда. В сердце что-то щелкнуло и потянуло туда сильнее обычного. Я взял деньги и побежал на автобус. Она была красивой. Она вообще была красивой и эффектной. Но в тот вечер ее спокойное лицо было обрамлено каким-то алым сиянием. Каждая черточка лица была нежной и совершенной и излучала покой. Она гладила белье. Я сидел на стульчике и умолял ее вернуться. "Матушка уезжает", -рисовал я ей идиллию. Она лишь покачивала головой. Я чувствовал стену с одним открытым проходом. Я искал его. Я начал о прошлом.

– Ты знаешь, когда у меня с психикой было все нормально, я мог представить себя, например, этой стеной.

Она заулыбалась, что называется, в усы.

– А когда в первые разы ты о себе рассказывала, я сидел и думал: "Вот это волчица!"

Ее лицо вдруг озарилось догадкой. Я увидел, что она вдруг все поняла и сразу как-то бессильно обмякла. Но что она поняла? Моя мысль начала усиленную работу. Разрушенная стена отошла на второй план. Однако, благодаря этому мы как-то помирились. Про этих парней она сказала, что они просто коллеги по работе. Ворочаясь в поезде, я не мог уснуть. Мысль ритмично била в одном направлении. И тут она уперлась в неадекватность. Ее соседка, открыв дверь и воскликнув, проявила какой-то испуг всем своим существом. Это не вязалось с той легкостью, с которой Ира рассказывала о парнях. Картина происходившего стала развертываться дальше. Когда она вся была передо мной, я застонал.

Она вся была во мне. Я знал все черты ее характера. Сейчас, сливаясь с увиденным, они показывали мне все ее глазами. Я видел, что она частично раба самой себя и частично ситуации. Что она подавляет свою гордость на на допускаемые унижения этим Сережей. Я видел и как он к ней относится и сравнивал его отношение к ней со своим и стонал, что она и сейчас остается свободной. Я переживал всем своим существом. Мысль текла дальше, вскрывая очаги памяти. Касание первого из них мгновенно переменило мои настроения: "Так вот почему тюль была снята". "Ах вот почему ты тогда испугалась, когда я уловил запах курева от тебя". Мысль, что подобное, если не большее происходило и раньше, когда я дышал ее именем, меня шокировала. Теперь я думал иначе: "Нет. Если бы ты сидела на одном стуле, ты была бы доверчивей". Право судить ее, которое я получал от своей чистоты, рождало теперь и искреннее сострадание к ней. Оно усиливалось и тем, что, вспоминая ее озаренное лицо, я понял, что она только в тот момент поняла, что в восприятии ее, я по чистоте и непосредственности отношения к ней, был ребенком. Раньше я несколько раз на ее эффектное, подчеркивающее мою мужскую силу, обращение, говорил ей печально: "Ты не со мной разговариваешь". Что мне было делать?Я ее любил и ненавидел. Последнее - не только из-за себя. Все это происходило ведь при Даниле, отправленном спать в другую комнату насильно. Теперь мне стали ясны многие детали его поведения. Я опять застонал. Я и освобождался от нее чистотой. Но я был и привязан к ней душой. И не только ей. И собой тоже. Как-то я сказал ей, что я ее никому не отдам. "Почему я ушел? Мне надо было начистить фас этому Сереже и отправить его вслед за своим другом. А потом ей дать втык",-внезапно меняла направление мысль. Тогда бы я и сдерживал бы и свое слово и получал бы практически полную свободу действий по отношению к ней, и прав на нее, из чего я выбирал второе. Но я проиграл и проигрывал. Более того: я был привязан к ней и своими идеалами человека, которые были в ней и которые, я знал, были не только моими. "Если ты такой сильный и принимаешь человека целиком, у тебя сейчас есть полная возможность продемонстрировать это",-думал я. Но я не хотел этого, так как чувствовал себя оплеванным с головы до ног, а она и сейчас оставалась свободной. Предложение свадьбы сейчас представлялось окончательным унижением меня в ее глазах и казалось абсурдным. "Вот это жизнь!-думал я.-Это не у матушки под крылом прохлаждаться". Матушка тем временем уехала. Я не знал куда себя деть. Я сутками лежал на диване и думал: "Ну, почему, почему так?" Огород требовал своего. Я ехал туда. Лопата валилась из рук. Мне ничего не было нужно.

Ъ_Набор нового опытаЪ..

Я включал музыку и слушал "Алису", "Машину времени". Особенно "Алиса" производила на меня впечатление. Я завидовал силе Константина Кинчева, и мне казалось, что мне до такой силы далеко. В песне "Если бы мы были взрослее" Александра Кутикова есть слова:

"Я очки терял, я не понимал, что можно проиграть.

Но, но меня спасло, что в те годы, в те годы

я не любил считать."

У меня вставал вопрос какие очки и что считать. Павитрин как-то с радостью воскликнул:"Я знаю почему первая эманация от человека идет обычно отрицательная, а потом все плохое исчезает, и человек кажется хорошим. Потому что он открывает свою душу, и все плохое растворяется в последущем". У меня возникала куча вопросов-не лицемерит ли этот человек? Почему в его психике есть плохое? Значит он способен на плохое? Но ведь душа же одна? То есть в ней плохое сожительствует с хорошим. И как с таким человеком общаться? Как с хорошим или плохим? Слова Александра Кутикова я понимал, что в детстве, когда люди открыты душой, они не ведут счет отданного, и так же жил и он. А с возрастом он стал рассчетливей, включая счет блоков отданной души. Эта песня стала для меня ностальгической, так как в ней человек с уверенностью пел, утверждая совсем не мои идеалы. Так благодаря Павитрину и Александру Кутикову в мой обиход вошли понятия "счет отданной души", ее количества, а также "закрытие и открытие души".

Границами каждого ее блока становился кашель, плевки и некоторые другие приемы, которыми люди пользуются во время общения. Среди этих приемов были и придуманные мной, например использование повелительной формы глаголов.

И тут судьба мне опять подбросила Славу. Мы с ним учились вместе в СПТУ. Потом я уехал на запад. Он, я узнал позднее, попал в тюрьму на 5 лет. Мы встретились раз. Он был мрачен, соответственно времени, которое переживал город и вся страна. Второй раз его лицо несколько просветлело. Я продолжал приглашать его в гости. Я хотел стать бальзамом его душе, хотя своя и разрывалась. Но, видимо, подсознание чувствовало, что вдвоем переносить боль легче. От него веяло какой-то новой силой. Он и сам предупреждал, что сильно изменился. Во всем чувствовалось знание своего места и меры, усиливающее эту силу. Я же на своем месте оставался разве что только физически. Слава это почувствовал. У него была проблема. Он хотел отомстить парням, изнасиловавшим его подругу. Он описал мне их приметы. Они неожиданно сильно совпадали с чертами, живущих неподалеку. Когда я пошел его провожать, то показал ему этот дом.

– У меня есть знакомый пацаненок.С завязанными глазами пальцем откроет любой замок,-сказал Слава.
– Эти зверьки без воды и пищи через несколько дней станут шелковыми и сделают все, о чем я их попрошу. Забрать их в заточение он хотел, выкрадя и увезя их с друзьями куда-то на машине. Я был шокирован.

Во второй свой приход Слава пришел с шестеркой. Шестерка, которую звали Димой, расставила перед Славой, усевшимся на диване, 6 бутылок пива, попрощалась и смылась. Слава сделал широкий жест рукой. Для меня он был слишком широким и поэтому я, поблагодарив, отказался. Слава начал рассказывать о своих возможностях. Он мог достать собачьи шкуры для двух пар унтов. Я знал сапожника. Начало общему делу было положено. Слава мог достать многое. Но и надо ему было не меньше, чем он мог. У меня же в городе связей было достаточно. Я пообещал одно, другое, третье. Их выполнение требовало времени, но Слава им располагал с избытком. Когда же он принес шкуры, их оказалось только две, а табуны собак, бегавших вокруг его деревни состояли, оказывается из трех собак, так как теперь там бегала только одна. Я был так неуверен в себе и так напуган его личностью, что в ходе второй встречи я отказался от двух наших прежних с ним договоренностей познакомить меня с одной девушкой и одним парнем. Это освобождало меня от связей с ним, и Слава воспринял мой отказ со скрежетом зубов:"Пусть будет так!" Но унты мне зачем-то были нужны. Хотя и нужны. Его обман меня относительно собачьих шкур был явным, но я ничего не мог сказать против. Общая картина наших взаимоотношений складывалась печальной для меня. Он знал обо мне все, включая мои ночные дежурства в больнице. И у него был пацан с волшебным пальцем, прийти с которым и еще с несколькими он мог в любое мое отсутствие. Я же к тому же был связан им по рукам и ногам своими обещаниями. Я запутался окончательно.

Я боялся выйти из своей квартиры. Я не привязан к вещам, но быть ограбленным и поруганным мне не хотелось. "Это тебе наказание за Иру,-думал я.-Слава сильный, она сильная, -это я кретин. Зачем я тогда ушел от нее, оставив ее тому болтуну. Я же говорил, что ее никому не отдам. Зачем я отказался от договора со Славой о знакомстве и настроил его против себя. Он ведь мои побуждения понял правильно. Я ведь первым проявил недоверие. Хотя я отказался и от чувства ненужности мне ни этой девушки, ни этого парня из-за моей неспособности сейчас им что-то дать. Но что-то делать было нужно. Я лежал и перебирал в памяти людей, могущих мне помочь. Все оказывались занятыми своими делами. Я хотел договориться с какой-нибудь женщиной, приглядывавшей бы за квартирой во время моих дежурств. Одна родственница, о которой я вспомнил, не поверила слову "чист", сказанное мной ей для разубеждения ее в подозрении того, что здесь замешаны наркотики, которые имеются в больнице. Что мне было делать? "Может дядя Валера поможет?- думал я о папином друге подполковнике КГБ. По Славиным рассказам я знал о беспределах, творимых его знакомыми и в людных местах, и возможное сведение Славы счетов с ним меня останавливало. "Тем более контингент не КГБ-шный,-думал я.- Но ведь у него должно быть есть связи в других органах УВД. Может быть чем-то поможет".

Дядя Валера Бандурин как и прежде вдохнул в меня столько силы и веры, что я не знал после как его благодарить. Сначала он предложил организовать ему встречу со Славой у меня дома. Я отказал ему в этом. Тогда он предсказал мне все дальнейшие Славины действия и сказал мне в случае затруднения снова прийти к нему.

Домой летел я как на крыльях. Оставаясь порядочным, я стал сильным. А и с тем и другим Слава считался и уважал. "Постоянство-лучшая черта в человеке", - сказал он мне во время нашей первой встречи. Мы со Славой сделали все так, как и сказал дядя Валера. Победив Славу, я чувствовал уже побежденной и Иру.

Во время кризиса и самопроклинания чувство подвело меня к стеллажу, на полке которого лежали 2 книги, которые недавно пришли от Вали из Твери : "Парапсихология и современное естествознание" и " Исповедимый путь" Анатолия Мартынова. Это чувство говорило мне, что это то, что мне сейчас нужно. После "Исповедимого пути" я почувствовал, что в промежуток от крышки черепа до внутренней стороны лица что-то мягко обволакивая приятно затекло и осталось. До этого там была пустота. Сейчас там был новый взгляд на старые вещи и новые понятия "Карма", "Гид","Путь","духовность" (почти все из которых тождествлялись мной прежде с церковью или с несовременным старым). Я начал ими оперировать. И тут я начал делать открытия. Ира была старше меня на 4 года.Моя матушка отца- на 2. При их свадьбе моей сестре было 5 лет. Данилу сейчас 6. Результат брака моих родителей я знал. Начались новые сомнения. Теперь я боялся судьбы. Сомнения усиливались словами Иры, как-то сказавшей: "Это ты сейчас так ко мне относишься, а что будет через 15 лет?" Победа над Славой принесла мне, однако, успокоение и неожиданно легкое разрешение этой проблемы. Как и писал А.Мартынов в своей книге, я перестал строить воздушные замки будущего и копаться в развалинах прошлого. Я начал жить настоящим. В настоящем она мне была нужна. В будущем же, если бы отношения себя исчерпали, разойтись всегда можно было по-доброму.

Мое восстановление зимой в институте требовало ее переезд в город. Работа ей находилась. Карма была побеждена. И в ее рассмотрении я приобрел столько опыта, что чувствовал себя вестником нового знания. Я отвез Ире стопку подобных книг вместе с этими и попросил ее, прочитав их, разобраться в ситуации и принять решение. Свое я ей сказал. О постели в тот приезд я и не думал, чем вызвал у нее презрение. Мою перемену она почувствовала, и я стал иметь на нее больше прав, при полной, однако, свободе обоих. Все объединяющее было невысказанным.

Я был на дежурстве.После работы я лег спать в свободной палате. Под утро мне приснился тошнотворный сон, который нельзя было назвать просто сном. Зрительных картин не было. Просто я знал что происходит. С его окончанием я проснулся. Разбудило меня как бы захлопывание двери. После пережитого покой казался раем. Я посмотрел на часы:6.20. Время подтверждало мои переживания. Я не знал верить себе или нет. Какое-то чувство подтверждало, что да. Второй "сон" случился среди бела дня, когда я мыл полы, и я пошел на почту давать телеграмму с благодарностью за эротику и просьбой перестать ее мне показывать. Когда я приехал, Ира стала смотреть на меня с интересом. Оказывается, когда принесли телеграмму, они сидели за столом с очередным банкетом (я поверил, что это был просто банкет) и парни стали ее допекать вопросами, перед кем это она показывала стриптиз. Но третий сон, от которого меня опять стало выворачивать, положил конец моему терпению. Взяв на работе очередной отпуск, я уехал на Сахалин.