Чтение онлайн

Вскоре их вожделение превратилось в пылкую взаимную страсть. Но когда однажды на рассвете Вирсавия призналась царю, что беременна, Давид был во власти противочувствий. Он наверняка хотел бы, чтобы Вирсавия главенствовала в его гареме. И все же он был в ужасе от тех осложнений, которые ребенок принес бы им обоим. Он, Давид, был помазанником Божьим, поклявшимся соблюдать заветы Яхве, и все же он нарушил одну из важнейших заповедей. Вирсавию сочтут неверной мужу, который по причине долгого отсутствия никак не может быть отцом этого ребенка. И их связь невозможно будет сохранить в тайне. Тем более, что слуги обо всем знали и уже судачили напропалую.

Давид задумал отчаянный план. Он отослал гонца к Иоаву, требуя, чтобы Урия был срочно отослан в Иерусалим. Когда тот прибыл, Давид был с ним невероятно любезен, но так и не объяснял ему причину неожиданного вызова. Воину принесли изысканные яства. Давид дотошно расспрашивал его об осаде, о врагах, о войске, о его собственных подвигах. Он похвалил Урию за его храбрость у стен Раввы и сказал, что этот краткий отпуск — награда за его отвагу. Это объяснение удивило Урию, так как он отлично понимал, что другие воины заслуживали поощрения не меньше, чем он. Давид прервал эту странную встречу, сказав Урии: «А теперь ступай домой». Царь резонно рассудил, что столь долгое воздержание определенно подтолкнет Урию к супружескому ложу, и через несколько месяцев причина беременности Вирсавии будет правдоподобна истолкована.

Но Урия, иноплеменник, воспринявший веру Яхве со всем жаром прозелита, ощутил себя в большей степени евреем, чем большинство прирожденных евреев.

Существовал обычай, запрещавший израильскому солдату познавать женщину в ходе военной кампании. Скорее всего, это табу возникло, чтобы в лагерях не появлялись доступные женщины и не разлагали армию. К тому же религиозные требования по части нравственности были вообще весьма высоки. И Урия не собирался от них отступать. Несмотря на ухмылки Давида и его неловкие намеки, воин прямо заявил, что проведет целомудренную ночь где-нибудь вне дома, подальше от телесных искушений.

Чрезмерная добродетель Урии раздосадовала Давида, тем более что сам он в этом отношении вел себя противоположным образом. С трудом скрыв свое раздражение, он вызвал Урию во дворец на следующий день и снова стал уговаривать его навестить Вирсавию.

— Вот, ты пришел с дороги, — сказал царь, — отчего же не вошел ты в дом свой?

Урия ответил:

— Ковчег, и Израиль, и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав, и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой, чтобы есть, пить и спать со своею женою! Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я ни за что не сделаю.

Давид был разозлен и обескуражен. Но ему ничего не оставалось, кроме как и дальше разыгрывать великодушного государя. Ко все растущей тревоге Урии, Давид бесконечно продлевал его отпуск, неоднократно вызывал Урию в царские апартаменты, вел с ним однообразные скучные разговоры, щедро потчуя его самыми прекрасными из своих вин. Но воин противился и пьянству.

Он довел царя до последнего по своей низости поступка. Давид написал Иоаву распоряжение и, запечатав его, отдал Урии для доставки. Это распоряжение фактически было для Урии смертным приговором. В нем было сказано: «пошлите Урию туда, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он был поражен и погиб».

Иоав выполнил приказ царя. Он поставил Урию во главе отряда против главных ворот Раввы, через которые голодающие защитники часто делали вылазки, отчаянно пытаясь прорвать блокаду. Здесь потери израильтян были самыми тяжелыми, и здесь, как и рассчитывал царь, Урию в конце концов убили.

Поначалу, получив донесение Иоава о смерти Урии, Давид возликовал. Но радость его вскоре сменилась чувством глубокого отвращения к себе, а кроме того, он тревожился, что, возможно, Иоав кому-то проговорился. Поэтому Давид послал запечатанное сообщение, чтобы заверить своего военачальника: «пусть не смущает тебя это дело; ибо меч поедает иногда того, иногда сего; усиль войну твою против города, и разрушь его».

У Давида не было оснований всерьез беспокоиться о надежности Иоава. Тот слишком хорошо помнил и о кровных связях, и своем давнем долге Давиду, чтобы действовать царю во вред. Но сведения о связи Давида с Вирсавией стали известны в Иерусалиме всем и каждому, и, слегка помедлив для приличия, царь официально взял Вирсавию в жены. Разумеется, со временем, по крайней мере, из одного источника поползут нежелательные слушки, и все же совсем немногие, и уж, конечно, не Вирсавия, подозревали, что смерть Урии у стен Раввы была не просто уделом воина-храбреца.

И все же троих это злополучное дело потрясло до глубины души. Первым был Ахитофел. Глубоко религиозный, фанатический приверженец заветов Яхве, этот мудрец был возмущен скандальным поведением царя и своей внучки. Он скрыл свое негодование, но стал осторожно разведывать о подробностях смерти Урии.

Вторым был пророк Нафан. Он часто упрекал царя за его излишества, за его склонность к распутству, за его безмерный гарем, в который попали и неверующие дочери соседних царей. Все это Нафан гневно обличал как проявления идолопоклонства, как кощунственное любострастие, недостойное помазанника Яхве. Нафан и раньше не раз предупреждал Давида, что его поведение зачастую вызывает неприятие у благочестивых людей. История с Вирсавией могла только преумножить возмущение.

А третьим был сам Давид. Царь испытывал страшные муки совести, денно и нощно терзавшие его из-за этого чудовищного злодеяния. Ибо он был достаточно сложным и совестливым человеком. Его любовь к Вирсавии была глубокой и истинной, но, увы, во имя этого чувства, он совершил сначала прелюбодеяние, а потом и убийство. Как мог человек, способный одним своим словом выстроить тысячи воинов, оказаться столь бессильным перед искусом страсти? Давид приказал очистить свою опочивальню и позвать пророка. Прошло много времени с их последней встречи, и оба они долго стояли друг против друга, не произнося ни слова.

Нафан понял, какие муки когтят душу царя, и догадался об их причине. Не прибегая к обинякам, пророк стал рассказывать Давиду притчу. Царь слушал ее с нарастающим страхом, ибо в ней угадывалось проклятие ему. Вот что рассказал Нафан:

В одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный; у богатого было очень много мелкого и крупного скота; а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькой и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его, от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь. И пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить (обед) для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему [22] .

Давид прикинулся непонимающим и разыграл глубокое негодование:

— Жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это. И за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания.

Но Нафан в своем пророческом гневе не стал выслушивать лукавые околичности Давида. Он гневно произнес:

— Ты и есть тот человек. Так говорит Господь, Бог Израилев: Я помазал тебя в цари над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, и дал тебе дом господина твоего и жен господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин, и, если этого мало, прибавил бы тебе еще больше. Зачем же ты пренебрег словом Господа, сделав злое пред очами Его? Урию Хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жены, а его ты убил мечом Аммонитян. Итак не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем. Ты сделал тайно; а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем [23] .