Чтение онлайн

Эти героические сказания представляют самое важное и самое богатое из того наследства, которое нам оставила германская старина, и поэтому некоторые исследователи не без основания делали их центром своих работ. Некоторые из них, как остготское сказание о Теодорихе (Дитрихе) и франко-бургундское – о Зигфриде, странствовали на большом пространстве, многократно комбинировались друг с другом, в многочисленных формах были фиксированы немецкой и северной литературой, дошли до датчан и англосаксов. История литературы и наука о сказаниях уже оказали достойное внимание на изучение этих странствований и образований (песня о Нибелунгах, героические песни Эдды, Вользунга-сага, Вилькина-сага, датские Kaempeviser).

Рассматривая теперь то, что дают эти изыскания для истории религии, мы должны взять за исходную точку знаменитую статью, в которой уже Я. Гримм в главных чертах правильно определяет двоякое отношение героического сказания к истории и мифологии. Нельзя отрицать, что германское героическое сказание, как указано выше, имеет своей основой определенный исторический период; это обстоятельство является предостережением для мифологов, которые из страха перед эвгемеризмом отрицают в народных сказаниях всякое отношение к истории. Но рядом с этим в героических сказаниях, несомненно, есть и много мифологического. Смерть Зигфрида, золото, к которому пристает проклятие, сокровище, из-за которого происходит бой, бесконечная битва воинов, постоянно вновь оживающих после смерти, в Гиатнингавиге, бой Беовульфа и Гренделя, искусный кузнец и т.д. – все это не может быть рассматриваемо как исторические события, но должно считаться за мифические формулы. Несомненно, попадают на ложный след, когда, отрицая самостоятельное образование героических сказаний, рассматривают их просто как поблекшие мифы о богах и ставят малооправданный вопрос, представляет ли Зигфрид или Беовульф Одина, или Бальдера, или Фрея. Героическое сказание ведет самостоятельную жизнь; оно свидетельствует об изобилии мифических воззрений у язычников-германцев, и эти воззрения в связи с историческими воспоминаниями породили имеющиеся у нас эпические произведения.

Несомненно, ни одна из тех форм, в которых мы обладаем германским героическим сказанием, не происходит непосредственно из языческого времени. Более всего приближается к последнему Беовульф – эпос, в котором заключаются сказания языческого происхождения, хотя он и составлен одним англосаксонским христианином. Но трудно определить в частностях, насколько здесь, как и в сказаниях о Гильде и Кудруне и о Нибелунгах, выражены языческие нравы и образ мыслей. Несомненно, что рядом с историческими и мифическими составными частями содержания не следует забывать и чисто поэтической стороны.

Древнегерманский гроб. Погребение умерших в стволах деревьев

Блага, к которым стремятся люди, нравы, характеры переносят нас в атмосферу, в которой просвечивают еще едва прикрытые языческие воззрения. Конечно, здесь прежде всего имеется в виду не средневековая форма сказания в верхненемецкой песни о Нибелунгах. Но то, что мы составляем наше представление о древнегерманских идеалах и мотивах на основании того, что мы видим в Сигурде (Зигфриде), Гагене, Беовульфе, Старкаде, имеет свое оправдание.

Многие считают главным источником германской мифологии "никогда не останавливающийся поток живых обычаев и сказаний" – в "изобилии суеверия" (Я. Гримм), в многочисленных сагах и сказках, нравах и обычаях, сведения о которых на германской почве собраны в таком изобилии и разнообразии, как нигде в другом месте. Часть этого материала обработана была в литературе, большую же часть нужно было собрать из уст народа или из народных обычаев.

Что касается первой части, то сюда относится большая часть средневековой литературы: прежде всего, церковные сочинения, законы и постановления, формулы клятвенного отречения, правила покаяния, проповеди, homilia de sacrilegiis (проповеди о кощунствах); отсюда мы узнаем о всякого рода вещах, которые казались священникам дьявольским наваждением: о колдовстве и прорицании, о почитании деревьев и воды. Но всякого рода народные суеверия содержатся и в светских сочинениях и сборниках, подобных сборнику Гервазия из Тильбури, или "Gesta Romanorum", или еще более поздней Циммеровской хронике, относящейся к XVI в., а также в народных песнях. Но гораздо богаче этого собранного из литературы материала источник устного предания; книжный рынок в Германии, Франции, Англии в последние десятилетия переполнен почерпнутым отсюда материалом. Ценность этого материала как источника для мифологии определяется очень различно. Со времени Я. Гримма привыкли относить к германскому язычеству почти все, что находили в обычаях и сказаниях; а с другой стороны, учение Тейлора об оживании и переживании другим путем приводило к тому же заключению, именно что суеверие, живущее в народе, есть остаток древнего язычества. Сравнительная школа, напротив, была склонна видеть в народной вере "низшую мифологию" и объяснять сказки как популярную передачу мифов о богах и героических сказаний. Но, в том или ином понимании, всеми было признано, что мифология не может обойтись без этого народного предания.

Впрочем, после того как благодаря школе Мюлленгоффа получил распространение более исторический способ рассмотрения, и с этим материалом выучились обращаться иначе. Во-первых, ясно, что не все живущее в народе древне и имеет языческое происхождение. Кое-что из того, что Я. Гримм считал за народное и за изобилующее мифическими элементами, произошло в Средние века просто из поэтического языка или каким-нибудь иным путем. Должно, следовательно, яснее разграничивать старое и новое, чужое и туземное, искусственное и народное. К этому присоединяется то, что иное кажется народным, не будучи таковым на самом деле. Сказки, живущие в устах народа, не суть самопроизвольные продукты народной фантазии, но находятся, как это отчасти доказано, в литературной зависимости от индийских и арабских рассказов. Это побудило в свое время Маннгардта видеть истинное народное предание не в сказках, но в народных обычаях, в вере в души деревьев и демонов хлеба. Но и в этом отношении германцы не отличаются от других народов: уже Маннгардт описал аналогичные явления в римских и греческих обычаях культа, и подобные явления встречаются также у отдаленных друг от друга народов, совершенно не родственных в племенном отношении. Таким образом, народные сказания и нравы совсем не такой верный источник для германской мифологии, как это часто предполагали.

Но, несмотря на такие важные ограничения, этот столь богатый материал народных суеверий все-таки остается обильным и необходимым источником для мифологии. Согласие простейших формул сказок с ядром некоторых героических сказаний и мифов о богах требует себе объяснения. Смешение языческих и христианских элементов во многих современных нравах, в крестьянском, а также и в праздничном календаре должно быть, насколько возможно, обосновано исторически. Характерные особенности германской народной веры в отношении эльфов, карликов и великанов, неистового войска и дикой охоты должны быть исследованы как относительно различия, так и относительно связи их с родственными или соседними группами народов, именно с кельтами. Наконец, и здесь исторический метод овладел материалом и опроверг мнение, по которому сказания и нравы совсем не должны были пониматься в связи с условиями места и времени. Многочисленные собрания народных суеверий отдельных местностей в Германии и Англии непосредственно показывают, что и в отношении этого материала мы должны принимать во внимание не столько этнографические аналогии, распространенные по всему миру, сколько определенную форму предания, непосредственно связанную с местностью и племенным характером данного народа.

Вессобрунская молитва. Рукопись IX века. Мюнхенская придворная и государственная библиотека

Обращаясь теперь к северной литературе, мы прежде всего замечаем, что письменность там, за ничтожными исключениями, появилась после перехода к христианству. Из языческого времени произошли некоторые стихотворения древних скальдов, которые сохранились до нас или целиком, или в отрывках, будучи включены в позднейшие исторические сказания. Эти скальды не были ни жрецами-друидами или бардами, ни цеховыми мастерами пения. Они были придворными поэтами времени викингов (около 800-1000 гг.) и в палатах вождей и знати прославляли их геройские подвиги. Их поэзия была, следовательно, обращена к интересам настоящего; вожди заботились о том, чтобы сопровождающий их скальд мог хорошо видеть их военные походы, и ожидали от него песни (драпа), за которую они богато награждали. Таким образом, скальды были истинными сынами времени, когда слава и золото представляли блага, которых добивались с наибольшим усердием. Их поэзия была ученой и искусственной; она состояла из ряда перифраз и метафор, причем самые простые вещи говорились иносказательно. Этот поэтический язык теперь кажется нам наивным и варварским; но это была настоящая "охота за образами", при которой для обозначения одного и того же употреблялся ряд часто очень натянутых перифраз. Эти поэтические метафоры назывались kenningar; они были разнообразны, и многие из них заключали в себе мифическое содержание. Для познания мифологии эта поэзия скальдов важна именно потому, что она с несомненностью доказывает древность и подлинность многих главных мифов, так как то, на что с ясностью намекают песни скальдов IX в., не могло, конечно, быть составлено искусственно на христианской основе в позднейший период Средних веков.

В близком родстве с поэзией скальдов стоят те песни, которые мы имеем в эддах. Только эти песни – анонимные, между тем как имена и отношения придворных поэтов мы знаем с точностью. В 1625 и 1641 гг. в Исландии на одном пергаменте были впервые найдены прозаическая и поэтическая Эдды. Епископ Бриниольф, сделавший последнюю находку, был так поражен ею, что высказывал о ней самые странные суждения, будто это только тысячная часть чудесной Эдды, которая, в свою очередь, составляет лишь часть "ingenies thesauri totius humanae sapientiae conscripti a Saemundo sapienti" (великого сокровища всей человеческой мудрости, записанного мудрым Семундом). Оба собрания доныне удержали за собою название Эдд (бабка, теперь чаще переводится словом "поэтика"); поэтическую Эдду приписывали мудрому Семунду, что и сохранено условно, хотя само по себе в высшей степени невероятно; творцом прозаической Эдды с большей достоверностью считается Снорри.

В высшей степени запутанными являются главным образом вопросы о поэтической Эдде. При этом следует различать содержание от составления; даже там, где удалось столковаться относительно последнего, относительно происхождения материала еще ничего не решено. Самый сборник не имеет никакого определенного размера, и число и порядок песен не везде одинаковы. Понятно, что собрание песен, в которых мифический и героический материал изложен не в официальной форме, но в произвольной версии и которые притом не претендуют на канонический авторитет и не служат богослужебным целям, не является строго определенным. Кроме того, они, как известно, были впервые собраны в христианское время; следовательно, никакие религиозные соображения при этом не имели значения. Относительно их отечества (Норвегия, Исландия, Западные острова, некоторые песни в Гренландии) и времени составления мнения сильно расходятся. Если мы вместе с Финнуром Ионсоном отнесем не только важнейшие из этих песен, но и наибольшее их число к IX в. в Норвегии, то тогда они должны принадлежать к переходному периоду между язычеством и христианством, что, конечно, всего вероятнее. Во всяком случае, ни одна из песен не выходит из пределов времени викингов.

Когда поэтическая Эдда называется более древней, то это верно постольку, поскольку в прозаической Эдде цитируются песни поэтической или предполагается существование этих песен; но это не относится ко всем песням и к собранию как таковому. С этой оговоркой можно придерживаться обычных обозначений.

Поэтическая Эдда содержит песни о богах и героях. Первых песен насчитывают около пятнадцати. Они очень разнообразны по тону, ценности и характеру, и с некоторыми из них связаны трудные вопросы. Многие содержат главным образом кеннингары – ученую поэзию скальдов: мы разумеем Альвисмаль, Гримнисмаль, Вафтруднисмаль, где мы встречаем более или менее важный мифологический материал в смеси с номенклатурой скальдов. Более непосредственно мифологическими являются Скирнисфёр и Тримсквида, которые выделяются среди песен о богах также своим поэтическим достоинством. Первая рассказывает миф о Фрее и Герде, вторая – миф о Торе, который возвращает свой молот из Иотунгейма; обе обработаны уже несколько на сказочный манер. Еще в другом роде – Волюспа, изречения Валы (пророчицы): это в некотором отношении важнейшая, а по мнению некоторых, и старейшая из песен Эдды; последнее, впрочем, невероятно. В ней говорится о происхождении вещей, о мировой драме и о конце ее; и содержание, и критика текста, даже после мастерского изложения Мюлленгоффа, представляют еще некоторые трудности. Не менее трудна песнь, называемая Локазенна и изображающая спор, в котором Локи на пиру у Эгира бранит остальных богов: в этой песни усматривали и трагическое настроение, и фривольную насмешку. Но стихотворение заканчивается победой Тора над клеветником Локи. Эта песнь важна также по намекам на некоторые мифы, неизвестные из других источников. К числу наиболее интересных во всех отношениях песен принадлежит Гавамаль; она состоит из нескольких отдельных частей – этических и магических изречений с мифическими эпизодами; она представляет сама по себе маленький сборник, который более всего приближает нас к действительной жизни с ее нравственными воззрениями и руническим волшебством. Из названных примеров уже достаточно видно значительное разнообразие характера этих песен, если даже и не приводить остальных.