Чтение онлайн

О героических песнях, числом около двадцати, мы можем сказать еще короче. Большинство из них излагает материал, относящийся к циклу сказания о Нибелунгах, но здесь этот материал не переработан в одно эпическое целое, а рассказывается по отдельным частям. Эти песни Эдды, материал которых, вероятно, был привезен на север два раза, представляют в некоторых своих чертах более древнюю форму саги, чем песнь о Нибелунгах; тем не менее они во многих случаях не согласны и одна с другой и указывают на несколько форм сказания. Среди героических песен Эдды Волюндарквида (сказание о кузнеце Виланде), вероятно одна из древнейших частей сборника, также принадлежит к общему немецкому и северному циклу саг. Но действительно богатый запас сказаний собственно севера представлен здесь только песнями о Гельге.

Название "Эдда" (поэтика) принадлежит собственно прозаическим сочинениям. Важнейшее между ними – Гильфагиннинг, или, по первоначальному заглавию, "Fra asum ok ymi"; в нем излагается космогония и рассказываются преимущественно мифы о Торе и Локи; оно представляет для нас значение хорошего мифографа. Оно имеет форму беседы, в которой Г ильфи получает сведения о происхождении мира, о стихиях, богах, богинях и эсхатологии. В качестве источников употреблены шесть эддических песен о богах, потом ученая поэзия скальдов и краткие мифологические рассказы (frasagnir). Составителем, как ясно указывает введение (formali), был христианин, для которого древняя религия представляла уже пройденную ступень, но все-таки была национальным достоянием. Ем целью было исторически приблизить древнюю веру к христианскому сознанию, но главным образом сохранить рассказы, знакомство с которыми было, безусловно, необходимо для понимания поэтического языка. Этот трактат довольно единогласно приписывается исландцу Снорри, так же как и другая статья под заглавием "беседы Браги". Еще единогласное приписывают Снорри главную роль в приведении "Скальды" в ее теперешний вид. "Скальда" содержит объяснение мифологического, поэтического языка Гейти и Кеннингар и искусственное стихотворение (hattatal) с большим числом метров.

Страница древней рукописи Старшей Эдды (Codex regius). Королевская библиотека в Копенгагене

Таким образом, мы видим, что составлением Эдды занимались преимущественно в Исландии. Этому острову принадлежали историки: Ари (1067-1148), который написал отчасти потерянную историю норвежских королей и колонизации Исландии; Семунд Сигфуссон (1056-1133), основавший в Одде школу, где при его внуке воспитался великий Снорри. Этот Снорри Стурлуссон (1178- 1241), поэт, историк (он составитель главного исторического сочинения Геймскрингла) и государственный человек, был несколько раз законодателем в Исландии; он посещал Норвегию и наконец пал жертвой мести норвежского короля. Рядом с этими тремя именами можно поставить только еще имя Стурлы (1214-1284), который написал историю рода Стурлунгов. Рядом с этими сочинениями, в Исландии и позднее в Норвегии, появилось много анонимных исторических рассказов – саг, большей частью перемешанных со стихами скальдов. Из саг мы узнаем о христианской проповеди в Исландии (Торвальд-сага), о судьбах Оркнейских и Фаррерских островов, о приключениях морских королей (викингов), которые основали в земле Вендов Иомсбург, о деяниях датских и норвежских королей. Древнейшие и важнейшие из них – это исландские саги, которые рассказывают об отдельных лицах и фамилиях. В этом отношении ни одна сага не равняется с прекрасной сагой о Ньяле, в которой подчеркивается святость права и закона. Важны для знакомства с древними нравами и воззрениями также и другие, более значительные исландские саги, которые большей частью появились в конце XIII в.: таковы саги о Эйрбиггии, Лаксаделе, Эгиле и Греттире, таковы также более мелкие саги, сохранившиеся в довольно значительном количестве. Еще к другой категории относятся мифические и героические сказания: таковы Вольсунга-сага, Вилькина-сага и проч. Наконец, в позднейшее время, главным образом в XIV в., появилась поддельная сага, лжесага, искусственное произведение, явно указывающее на упадок этой литературы. Кроме того, в северную литературу проник из чужих краев любимый в Средние века романтический материал: истории Александра, Карла Великого и т.п. При исчезновении саг на первый план выступили летописи, которые, черпая из древних источников, подробно пересказывали историю; между ними скучная Flateyarbook XIV в. сохраняет свое важное значение для науки благодаря содержащемуся в ней материалу. Хотя вся эта литература появилась в христианское время, тем не менее она важна для знакомства с язычеством, о котором в ней отчасти говорится и нравы которого проникли далеко в Средние века. Это в столь же сильной степени относится и к собраниям древних законов, как к исландским Gragas (серый гусь), так и к норвежским; с ними следует также сравнить то, что известно о правовых отношениях в древнем германском мире.

Изложенное показывает нам, что о развитии древнегерманской религии не может быть и речи. Если бы источники были изобильнее, то можно было бы попытаться изобразить в ряде отдельных картин религию различных племен и периодов; но и достижение этой цели еще далеко от нас. Однако в некоторых частях мы уже можем различить более старое и более новое, иностранное и германское. Такие попытки уже делались, но часто на основании предвзятых исходных позиций. Не вдаваясь в критику этих опытов, мы приведем только некоторые из главнейших положений.

Как повсюду, так и здесь самое начало ускользает от нашего взора. С известиями Цезаря и Тацита германцы вступают на историческую сцену в качестве полукочевых племен; но их политическое состояние и религиозный культ имеют уже известную определенность и устойчивость. Происхождение их религии из первобытного монотеизма так же мало может быть доказано, как и происхождение ее из дуализма или анимизма; и то, и другое представляет теорию, которая навязана фактам, но не выведена из них. Известно, что и германской мифологии досталась часть первобытного индогерманского наследства. Сюда относится бог неба Цио-Тивац, на которого со времени Мюлленгоффа смотрят как на главного бога германских племен, и притом не без основания, хотя признавать надпись Marti Thingso в Housestead’e в Северной Англии за высший пункт, с которого можно обозреть германскую мифологию в ее первоначальном единстве, – преувеличение. Сведения Тацита противоречат этому взгляду лишь косвенно; он знает за главного бога у западногерманских племен Меркурия, но он несколько раз упоминает о важном положении Марса у многих племен.

Мегалитические постройки – Стоунхендж близ Сальсбери

Здесь можно было бы также указать, что Тацит "слишком часто умалчивает о самых важных моментах" (Моммсен).

В те времена, относительно которых дошли до нас древнейшие исторические известия, германцы испытали влияние народов более высокой культуры – кельтов и римлян, с которыми у них были оживленные сношения. Поэтому-то и трудно отделить у них национальное от чужого. Кроме того, исторические известия на несколько столетий почти совершенно покидают нас. Мы почти совершенно ничего не знаем об отношениях внутри Германии в промежуток времени от Тацита до переселения народов. Это переселение народов само образует заключительный акт пограничных битв между римлянами и варварами и многовековых многочисленных походов кельтов и германцев на юг. Но мир, в котором поселились германцы, не был для них совершенно чужим. Уже с начала императорского периода германцы в постоянно возрастающем числе входили в состав империи в качестве колонистов или солдат, а под конец также в качестве могущественных министров. Следовательно, они усвоили себе кое-что римское, и, во всяком случае, в этот промежуток времени не было места для самостоятельного развития их собственных религиозных установлений и воззрений. Однако не следует думать, что поэтому они потеряли все самобытное. Мы уже определили древнегерманское достояние в мифических составных частях, которые срослись с историческими сказаниями из времени переселения народов в одно героическое сказание. Нельзя отрицать древнегерманского характера и в некоторых чертах периода обращения в христианство. Но мы не можем соединить эти черты в одну целую картину религии.

Иначе сложились условия для северных племен. Хотя страна, из которой переселились в Англию англы и саксы – Голштейн, Шлезвиг и Ютландия, – и не лежала совершенно вне кругозора римлян, но все-таки находилась вне области их влияния. То, что эти племена перенесли отсюда в свое новое отечество, было чисто германским достоянием. В самой Англии они также в течение более долгого времени оставались довольно несмешанными. Здесь ход дела был не таков, как в Галлии, где германцы овладели наследством римско-галльской культуры. Римское господство в Британии уже исчезло прежде, чем там поселились англосаксы; с туземным населением, христианами-бриттами, поселенцы мало смешивались, они их просто оттеснили. Поэтому англосаксонская литература имеет для нас высокую ценность. Хотя она и происходит из христианского времени, тем не менее в своих магических изречениях и особенно в героических сагах она сохранила для нас древнеязыческие представления. Богатый мир сказаний и мифов, о котором Беовульф отчасти нам сообщает, отчасти позволяет догадываться, мир, интересные параллели которому доставляют датские саги и даже голштинские народные суеверия, дает нам возможность взглянуть на то, что северные германцы создали без постороннего влияния. То же самое относится и к некоторым отдельным частям из Саксона, например к песням о Старкаде. Такие создания германской поэзии, образовавшиеся в своих существенных чертах еще в языческое время, составляют важное вспомогательное средство для критики немецких героических сказаний и северной мифологии.

Завоевание англосаксами Англии, а также поход Хоцилайка (Hygelac) к берегам Северного моря (начало VI в.) были прологом к походам викингов, благодаря которым норвежцы и датчане со времени около 800 г. находились в постоянных сношениях с Францией и Британскими островами; при этом они не только опустошали берега и страны далеко вверх по течению рек, но также основывали поселения и государства в Ирландии, Нормандии и Англии. Эти живые отношения к христианской культуре должны быть приняты в расчет в несравненно большей степени, нежели влияние основанной также около 800 г. миссионерской епархии Гамбург – Бремен, которая предприняла обращение скандинавского севера, но достигла лишь ничтожных результатов. Напротив, многие датчане и норвежцы, пробывшие подольше в Англии или Ирландии, получили большее или меньшее понятие о христианстве. Исландцы сначала имели особенно оживленные сношения с Ирландией. X в. представляет время постепенного внедрения христианских влияний в среду скандинавского населения. К середине X в. на норвежском престоле сидел король Гакон Добрый (935-961 г.), который, будучи воспитан в Англии при христианском короле Адельстейне, сам сильно тяготел к христианству и, может быть, даже был христианином; но он натолкнулся на такое враждебное отношение, что должен был отказаться от мысли обратить в христианство свою страну. Этого достигли позднее на одно поколение храбрый Олаф Триггвазон и после ранней смерти последнего Олаф Гаральдсон (позднее причисленный к святым). С историей этих князей мы знакомы подробно; впрочем, она не свободна от легендарных прикрас.

Уменьшенный снимок одной страницы Codex Argenteus из Упсалы. Отрывок из готского перевода Библии, сделанного епископом Ульфилой (из Нагорной проповеди с большею частью "Отче наш"). Написан в IVв. н.э.

В этот промежуток времени, при переходе от язычества к христианству, в Норвегии и Исландии возник тот цикл представлений, которые вошли в некоторые рассказы (саги) и песни Эдды; многие из этих песен прямо относятся к X в. Следовательно, они возникли не без побуждения со стороны более высоких культурных элементов, которые влияли на еще неразвитых скандинавов из Англии и Ирландии. При этом нужно иметь в виду и христианские мысли, и кельтские саги и поэзию, и, наконец, также классическую литературу, которую особенно усердно изучали в Ирландии. Вопрос о степени, в которой выказывалось действие этих различных сторон, является у современных ученых еще очень спорным. Впрочем, некоторые данные напоминают о необходимости при оценке этих чужих влияний быть осторожным. Таковы, во-первых, произведения искусства, золотые украшения, драгоценности, рога и т.д. с мифическими сценами. По Ворсаэ (Worsaae), Стефенсу и другим, эти предметы должны быть древнее периода викингов; а так как в них представляются известными разнообразные мифы, то в этих предметах может содержаться доказательство того, что истории Одина и Фригга, Бальдера и Локи, может быть, уже около 700 г. были в существенных своих чертах известны на Севере. Подобного же результата достигает Финнур Ионсон через рассмотрение кеннингаров из древнейших стихов скальдов; эти стихи предполагают уже известным столь же значительный список мифов, какой был и в конце IX в.

Волшебное заклинание. Рукопись X века. Мерзебург

Таким образом, несомненно, что признать северную мифологию за чисто искусственный продукт, возникший около времени появления христианства или даже позднее, было бы не только невероятно само по себе, но и противоречило бы действительным фактам. Искусственная поэзия скальдов нашла уже целую сокровищницу рассказов, развила ее, фиксировала, но при этом и перемешала с чуждыми чертами.

Хотя и не всегда, но в отношении некоторых черт можно указать, что из частностей представляет собой новое или старое, чужое или свое, первоначальное или выдуманное придворными поэтами. Миф о Рагнароке и веру в Валгаллу уже довольно давно стали причислять к более поздним составным частям. Мировая драма в Волюспе: космогония, грех богов, мировая катастрофа – столь же мало принадлежат древнему периоду. Но если вся система в том виде, как она находится перед нами, и не есть первоначальная, то все-таки многие отдельные мысли и рассказы легко могут принадлежать древнему язычеству. В отношении космогонических черт немецкое язычество доставляет хотя и немногочисленные, но верные параллели. Смерть Бальдера, несомненно, первоначальный миф, но значение ее, как прелюдии к кончине мира, присочинено позднее. Здесь ясно обнаруживается, как первоначальные элементы могли преображаться при измененном освещении. Таким образом, вовсе не лишено вероятности, что около середины X в. какой-нибудь язычник-скальд, знакомый с христианской системой, в противовес последней изобразил в Волюспе языческую картину мира, которая, следовательно, образовалась под косвенным влиянием христианства, но из языческих понятий (Финнур Ионссон). Иначе обстоит дело со многими чертами из Гильфагиннинга, где рядом сопоставлены христианские мысли (всемирный отец), совершенно искусственная систематика (система двенадцати богов, номенклатура жилищ богов) и настоящие мифы (Имир и проч.), находящиеся на разных ступенях образования. Вообще такие различные ступени образования мифов могут быть указаны с ясностью. Рядом с настоящими мифами природы (смерть Зигфрида и Бальдера, бой Беовульфа с Гренделем, Фрейр и Герда, молот Тора, Ожерелье) мы встречаем несколько этиологических (произведение Ригом трех сословий, миф скальдов о поэтическом напитке); другие мифы развиты на манер сказок (путешествие Тора в Утгардлоки); некоторые объяснены или аллегорически, или евгемеристически уже в самом рассказе, в котором они дошли до нас. Иногда древние элементы соединены в новый, трудно понимаемый комплекс (Иггдразиль). Вообще здесь фантазирующие мифологи могут найти для себя свою лучшую добычу, а серьезный исследователь – труднейшие задачи.

На север также попадали рассказы и мысли из Франции. Так, оттуда большей частью происходит материал героических сказаний в песенной Эдде. Верховенство Одина у северных скальдов также лучше всего объясняется этими франкскими влияниями. Во всяком случае, о них мы знаем меньше, чем об английских и ирландских. Но как бы ни были важны эти франкские и кельтские влияния Западной Европы на северную мифологию, все-таки языческая германская основа ее может считаться установленной исторически.