Чтение онлайн

Греческие воины вооружаются. Изображение на аттической вазе

В нескольких местах есть намеки на отношения Гермеса к стадам и к торговле. Одиссея знает его также в качестве проводника умерших, в так называемой второй Некийе он ведет в подземный мир души женихов.

Очень многозначительные, теснейшим образом связанные с Зевсом фигуры богов представляют Афина и Аполлон. Оба они часто призываются одновременно с Зевсом. Между детьми Зевса нет ни одного, стоящего ближе к отцу, чем рожденная без матери Афина. Когда гнев Зевса заставляет молчать всех богов, лишь Афина не резко, но с умеренной осторожностью осмеливается возражать. Откуда произошло ее название Тритогенейя, теперь уже невозможно определить; нельзя даже сказать, связывал ли еще и сам поэт с этим названием какую-нибудь мысль. Богиня эта часто встречается в обоих эпосах, хотя и с несколько различным характером. В Илиаде она – богиня войны; она не наслаждается, подобно Аресу, дикой, смертоубийственной свалкой, но проявляет свою силу в правильном бою и соединяет осторожность и рассудительность с силой и мужеством. Если она и бывает часто в натянутых отношениях с Зевсом, то все-таки отец не может долго питать злобу против любимой дочери. В "Одиссее" такого несогласия вообще не встречается.

Сообразно изменившимся отношениям, которые господствуют здесь, Афина является преимущественно в качестве советчицы и руководительницы Одиссея и его сына Телемаха, которые оба пользуются ее могущественным покровительством. Относительно Аполлона у Гомера содержится много весьма разнообразного материала; между гомеровскими богами нет ни одной фигуры, которая бы нуждалась в более тщательной критической разработке.

Встречаются намеки на некоторые мифы о Фебе Аполлоне: на рождение на Делосе, на ухаживание за Марпессой, на умерщвление Ота и Эфиальта. Гомер знает Аполлона в качестве рожденного в Ликии и в качестве сминтейца в 1-й песне "Илиады", где фигурирует жрец Аполлона Хриз. Здесь бог также стреляет из лука и причиняет своими стрелами моровую язву и смерть. Но обыкновенно он является любимцем Зевса, который никогда не восстает против Зевса, но в качестве его органа возвещает о его решениях. Поэтому он есть также бог мантики; Гомер уже знает его в качестве пифийского. Аполлон посылает знамения и дает способность их истолкования: но все это он делает не сам по себе, а как посланник Зевса. Но всего характернее то, что Аполлон рядом с Зевсом – единственный гомеровский бог, который всегда остается выше людей. Сестра Аполлона, Артемида, как и ее брат, забавляется луком и стрелами, и в этом смысле она – богиня смерти; но ее значение далеко уступает значению ее брата. Мы не даем здесь характеристики многих подчиненных божеств, каковыми являются многие духи воды, затем слуги олимпийцев (Геба, Ганимед), группы богов (Горы, Музы, Хариты), боги смерти (Керы) и т.д.

Не перечисляя всех отдельных культов, упоминаемых у Гомера, мы попытаемся теперь выяснить характер почитания богов, как он представлен в "Илиаде" и "Одиссее". Мы уже изучили богов, имевших свой культ: Зевса, Геру и других. Одиссей особенно часто поклоняется нимфам и при клятве рядом с Зевсом призывает свой домашний очаг. От культа мертвых мы находим у Гомера немногие следы: согласно Од. XI, мертвым приносятся напиток и кровавые жертвы; сильно подчеркивается обязанность погребения; Патрокл и Эльпенор стонут в течение всего времени, пока остаются непогребенными; Патрокла чествуют после смерти торжественными играми. Характерно, что троянцы имеют некоторых богов, общих с греками: Зевс помещается также и на Иде, Аполлон и Артемида имеют храмы и в Илионе. Единственное изображение бога, ясно описанное у Гомера, – это бывшее в Трое изображение сидящей Афины; в отношении остальных "изваяний", поименованных у него, дело не ясно. Храмы существовали но еще больше было священных участков и рощ, алтари устраивались даже вне их, под открытым небом. Следовательно, культ не был приурочен к определенным местам; так же мало он был связан и с определенными лицами. Отец семейства сам приносил жертву Зевсу, находящемуся в ограде дома, т.е. хранителю домашнего очага; точно так же царь, например Нестор, или великий властитель Агамемнон приносят жертву перед началом битвы. Существовали, конечно, и жрецы, называемые также "молящимися" и "гадателями"; но они не составляли сословия, связанного определенными правилами, и не пользовались никакими исключительными правами. Они состояли в браке: Хриз явился в лагерь за своей дочерью; жрица Афины Феано была также замужняя.

Классическое место относительно культа – это Ил. IX, 498-512. Там говорится, что боги смягчаемы, уступчивы, что они допускают склонять себя жертвою и даром, молитвою и обетом.

Орнамент, изображающий Афину и борьбу Беллерофонта с Химерой

Там же мы находим и изображение Молитв, дочерей Зевса, которые, прихрамывая, бегут за проворною Виною, чтобы ее уничтожить. Культ, следовательно, служил к тому, чтобы снискать милость богов и отвратить несчастье. О правильном культе, приуроченном к определенному времени, и о периодически повторяющихся праздниках говорится у Гомера лишь изредка: он упоминает о ежегодном жертвоприношении Эрехтею, которое совершали афиняне, и один только раз говорит еще о конских бегах в священной Элиде. Вообще же обращаться к богам с жертвами, молитвами и обетами побуждала людей нужда, или надобность данного момента, так как богов представляли себе как подателей благ, которые не только даруют блага, но могут также наслать и несчастье. Поэтому их старались умилостивить, задобрить дарами. Такой взгляд наивно обнаруживался в молитве. Форма молитвы у Гомера почти всегда следующая: она начинается с "услышь" и с призывания соответственного божества; потом приводится основание, по которому рассчитывают на принятие молитвы; наконец следует самая просьба. Просящий при этом обыкновенно ссылается на предшествовавшие случаи, когда он испытал благорасположение богов, или выхваляет свои собственные действия по отношению к ним: жертвы и приношения. Просьба обыкновенно не выходит из пределов того повода, который в данный момент побудил к молитве. Но боги не всегда исполняют просьбы: они распоряжаются при этом совершенно по собственному произволу или капризу. Если они отказывают в просимом, то обманувшийся впадает в неистовое бешенство и поносит богов язвительной бранью. Молитв благодарственных и хвалебных мы встречаем у Гомера только отдельные следы. Очень часто мы встречаемся с клятвами, как нам уже известно из вышеприведенных примеров. Гомер знает несколько видов жертвоприношений, но их систематическая группировка ему чужда. Перед принятием пищи и после него совершались возлияния; возлияниями сопровождались также молитва, клятва, заключение договора. При больших жертвоприношениях вначале совершалось омовение водою. Потом закалывались животные, которые сжигались отчасти вместе с фимиамом, и запах их был приятен богам. Весь ритуал жертвоприношений был подчинен определенным правилам. Чаще всего приносились в жертву быки, но иногда также и козы, овцы и свиньи. Жертвенное пиршество составляло весьма существенную часть жертвенного акта. С жертвоприношением часто связывалось гадание по восхождению пламени и дыма, поэтому частое название жреца равно означает и "совершающий жертвоприношение; и "предсказывающий, прорицатель".

Битва с амазонками. Фрагмент барельефа на античном саркофаге

Мантика играла у Гомера очень видную роль. Он знал оракул в Додоне и пифийский оракул в Дельфах. Но обыкновенно задачей прорицателя было истолкование представляющихся знамений, в особенности птиц; поэтому слово "вещая птица" употреблялось даже вообще для обозначения знамения. Истолкование этих знамений не было еще подчинено искусственным правилам и не предоставлялось исключительно особым, сведущим в деле людям; кто понимал знаменательные явления, тот их и толковал, как, например, Елена или Полидам. Иногда не только к истолкованиям, но и к самим знамениям относились с пренебрежением: так, Эвримах предостерегает против доверчивого отношения ко всем птицам, которые летают под солнцем, и Гектор, чтобы изгладить впечатление обескураживающего предзнаменования, говорит: "Одно только и есть самое лучшее предзнаменование – защита родины". В числе знамений Гомер называет также Молву, в качестве вестницы Зевса. Рядом с истолкованием знамений он отводит место и гаданию по внутренним ощущениям. Таким образом являются предчувствия, точнее, ясновидение, у Патрокла, Гектора и др. при приближении смерти. Люди получали знамения и предостережения также и во сне: так, Патрокл является Ахиллесу, Афина – Навзикае. Но между снами бывают также и обманчивые; на это жалуется Пенелопа в известной аллегории двух ворот, из слоновой кости и роговых, из которых появляются сны. Эта ненадежность основывается не только на самой природе снов: сами боги посылают иногда людям обманчивые сновидения, как, например, Зевс Агамемнону. Искусство различения и истолкования снов, как и знамений, было делом личной способности, а не кастовой образованности. Так, способность к мантике считалась особым дарованием, прославившим, например, Калхаса. Некромантия встречается редко, но в Од. XI Одиссей идет к умершим, чтобы вопросить их.

Мы уже видели, что, хотя сила богов часто помогает людям, но нередко она действует и губительно. Вообще здесь нет никакой определенно установленной нормы, но господствует чистый произвол. Само собой разумеется, что изменчивые настроения и частные интересы богов не могут быть верховным законом в мире. Поэтому рядом с богами или выше их у Гомера стоит сила судьбы; но ее отношение собственно к Зевсу далеко не ясно. Изображение весов, на которых Зевс взвешивает два жребия, по-видимому, свидетельствует о более объективном понимании управления миром; но взвешивание здесь есть, конечно, только символ уже принятого решения. Иначе обстоит дело с судьбою, которая представляется то как предназначенная участь, то как сама определяющая сила рока.

Были исследователи, которые утверждали, что Зевс стоит выше Мойры; но некоторые места указывают на противоположное и представляют самого Зевса как бы вынужденным подчиняться судьбе. Но вообще боги заботятся о том, чтобы границы, положенные судьбою, оставались ненарушенными. Возможность переступить эти границы существует; эта возможность обозначается выражением "вопреки судьбе, сверх того, что определено ею". Таким образом, Зевс мог бы отвратить судьбу своего сына Сарпедона, но это было бы так опасно, что он не решился на это. Но и в этом случае нельзя указать на какое-либо определенное учение. С одной стороны, судьба неизбежна, неотвратима; с другой стороны, допущение, что иное может совершаться и вопреки року, сообщает рассказу увлекательность и интерес. Мы часто читаем, что то или другое произошло бы вопреки року, если бы в решительный момент не вмешалось еще какое-нибудь божество.

Вообще религиозное значение гомеровского учения о судьбе часто сильно преувеличивалось, например, когда в представлении о Мойре находили монотеистическую черту. Можно было бы принять, что в лице Мойры речь идет не о единстве в управлении миром, но об участи, неизбежно постигающей каждое отдельное лицо, о жребии смерти. Таким образом, без сомнения, не Гомер изобрел и развил представление о Мойре для удовлетворения религиозных потребностей. Повсюду народная вера знает духов, управляющих судьбою отдельного лица; Гомер, вероятно, взял это представление из народной веры. В противоположность богам сила рока безлична, слепа, беспристрастна. Вряд ли судьба представляла собой нечто подобное благодетельному, успокаивающему ритму среди дикой беспорядочности всех орудий "ненавистная, имеющая несчастное имя", "губительная", "могучая", на которую так же мало можно положиться, как и ожидать от нее помощи, совсем не отвечает потребностям чувства. Самое большое, что успокоительно может действовать, – сознание того, что всякому назначен определенный день смерти.

Чувствуя свою зависимость от высших сил, человек не обращался к Мойре; но он признавал свою зависимость от богов. Таковы известные благочестивые выражения, что дело – в руках богов и что все люди нуждаются в богах. Но не следует заключать из таких выражений, что благочестие было основным настроением гомеровских героев. Человек смотрел на богов снизу вверх, с известной робостью перед высшею силой, с покорностью слабейшего; он имел мало оснований с уверенностью полагаться на их благосклонность, поэтому примеры действительного упования на богов являются только исключениями. Такое упование обнаруживали по временам Гектор, Менелай, Телемах; с другой стороны, Одиссей жалуется, что даже Афина оставила его на произвол судьбы. Мы, однако, не можем сказать ни того, чтобы благочестивые чувства сообщали силу гомеровским людям и возвышали их духовную жизнь, ни того, чтобы отношения к богам представляли главное дело в жизни. Полное отсутствие всякого страха перед богами, какое обнаруживается у циклопов, рассматривалось, конечно, как гнусное явление, но отношение к богам было слишком внешним, чтобы иметь действительно духовное значение. Но раз мы констатируем у Гомера это низкое состояние благочестия у богов, то мы должны подчеркнуть, что сам поэт не чувствовал этих недостатков, потому что предъявлял лишь скромные требования к миру богов. Гомеровские люди нуждались в своих богах и ожидали от них могущественной помощи, но не обращались к ним с неудовлетворенными душевными стремлениями и с нерешенными вопросами. Это обнаруживается из того душевного спокойствия, которым веет от гомеровского эпоса. Духовные потребности еще не пробудились; внутреннего раздвоения, благодаря которому люди почувствовали бы недостаточность "блаженных богов", еще не произошло.

Представления о загробном мире и о посмертном состоянии у Гомера разнообразны. Следует строго различать отдельные мысли и не пытаться найти прагматическое развитие этого верования или привести в связь различные местности, на которые Гомер указывает как на местопребывание умерших. Прежде всего мы назовем Тартар, где живут Кронос и Титаны в качестве "нижних богов"; затем жилище или царство Аида – обыкновенное обозначение подземного мира. Некоторые искали этого царства мертвых не под землей, но на далеком Западе, по ту сторону Океана; но в "Одиссее" несколько раз в ясных выражениях говорится, что Аид живет под землей. Наконец, вне всякой связи с этими представлениями Гомер дает описание Елисейских полей, островов блаженных, где, овеваемые чудным воздухом, пребывают похищенные Радаманф и Менелай; последний потому, что он супруг Елены и, таким образом, зять Зевса. Очевидно, что эти различные представления не могут быть скомбинированы друг с другом; они различного происхождения и различными путями проникли в гомеровскую поэзию.

Свадьба Зевса и Геры

К сожалению, у нас нет средств определить их происхождение; пока мы можем только отчасти сопоставлять противоречащие друг другу понятия.

В "Илиаде" упоминается о загробном мире довольно часто, но все же только случайно; в "Одиссее" есть три намеренных описания: одно описание Елисейских полей, потом путешествие в ад Одиссея и, наконец, прибытие душ женихов в подземный мир. Но представления, изображаемые в этих различных отрывках, часто не согласуются друг с другом. Так, вообще погребение играло роль необходимого условия для того, чтобы умерший мог достигнуть успокоения, переправившись через реку в жилище Аида, потому что духи отгоняли непогребенных; но Амфимедон и женихи вмешались уже в толпу умерших и беседовали с Агамемноном, когда их тела еще лежали непогребенными во дворце Одиссея. Представление о посмертном состоянии безотрадно. Настоящий человек – это тело: раз последнее лежит бездыханное, то остается только призрак, влачащий пустое и бессознательное существование в подземном мире; поэтому для него употребляются названия "бесчувственные тени", "призраки". Ахиллес предпочел быть на земле поденщиком, чем владыкою над всеми умершими. Только волшебство при посредстве крови могло возвратить на короткое время умершим сознание. Тирезий, с которым главным образом хотел посоветоваться Одиссей в подземном мире, сохранил свой дух; но это обстоятельство подчеркивается в качестве исключения. Так обстоит дело в первой Некийе; во второй – отношения уже иные. Хотя Асфодиловый луг, куда "проводник душ" Гермес гонит толпу женихов, как стаю летучих мышей, и невеселое место, но тени, которые там живут, например Агамемнон, все-таки сохранили свое сознание и воспоминание о прошлом.