Чтение онлайн

— Я вечен!

Я чуть не выпрыгиваю из своих ботинок.

Человек в длинном черном одеянии, скрывающем его с головы до сандалий, стоит в тени колосса-монарха. Лишь небольшая часть лица видна из-под капюшона.

— Вот как бы он ответил на ваш вопрос.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, услышат ли мои попутчики, если закричу.

— Он вечен, как Нил. — Человек выходит вперед, и я вижу его испещренное морщинами лицо и белую бороду мудрости. — Он и река будут оставаться здесь, а прах тех, кто расхищал гробницы и города, как пыль развеет ветер.

— Вы работаете здесь?

— Я присматриваю за всем этим. — Он обводит рукой развалины вокруг нас. — Город былой славы, где осталось только то, что грабители истории не успели забрать.

Он производит впечатление образованного человека, не феллаха или чернорабочего.

— Вы египтолог?

Он окидывает меня оценивающим взглядом.

— Нет, это слишком громко сказано. Когда англичанин Флиндерс Питри проводил здесь раскопки, рабочие находились под моим началом. Все те небольшие знания, что у меня есть, я почерпнул не из книг, а работая на раскопках, главным образом с иностранцами. — Он внимательно смотрит на меня. — Вы не англичанка.

— Я американка.

— Американка… — Он не скрывает удивления и после короткой паузы продолжает: — В Египте много иностранцев: англичан, французов, немцев, итальянцев, — а американцы большая редкость. Вы первая, кого я встретил.

— Кто этот человек? — Я показываю на гигантскую статую фараона.

— Рамсес Великий. Его откопали люди, работавшие с английским археологом.

— А, Рамсес. Фараон, из-за которого Египет постигли десять казней, когда он отказался отпустить Моисея и еврейский народ. — Я умалчиваю, что все мои знания о египетских фараонах получены либо в воскресной школе, либо от фон Райха. Я киваю на сфинкса. — Какое великолепное создание. — Высота сфинкса около шести футов, а длина почти в два раза больше. Его тело напряжено, когти выпущены — впечатление такое, словно он готов к прыжку. Разговаривая, мы с египтянином обходим вокруг сфинкса. — По-моему, я видела его брата в парижском Лувре.

— Да, один из сфинксов Таниса — пленник во французском музее.

— Пленник? — Интересная постановка вопроса, но я думаю, если бы Колокол Свободы [15] увезли из Филадельфии в какую-нибудь страну, я точно так же воспринимала бы это событие. — Он, наверное, со скрежетом зубовным взирал, как разрушается его город. Я слышала, что ветры из пустыни несут губительные последствия.

— Это ветер с моря пригнал к египетским берегам армии захватчиков, которые расхитили наследие нашего прошлого. Великие европейские державы похищают сокровища Египта с римских времен, — объясняет старик хриплым шепотом. — В Лондоне, Париже и Риме больше обелисков, сфинксов и сокровищ фараонов, чем в Каире или Александрии. Некоторые из них попали туда из-за жадности моего народа. Даже цари наполняли свои сундуки деньгами, полученными от продажи наших сокровищ иностранцам. — Он обводит рукой каменные изваяния и руины вокруг. — Не будь чужого вмешательства, эти памятники выстояли бы под натиском знойных ветров пустыни, способных содрать кожу с верблюда, но люди слишком алчны до чужих сокровищ.

Я перевожу разговор на менее болезненную тему:

— Вы слышали загадку Сфинкса? Кто утром ходит на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?

Старик улыбается и кивает.

— Я слышал эту загадку от Флиндерса Питри. Люди в детстве ползают на четвереньках, потом ходят на двух ногах, а в старости им нужна трость — третья нога. — Он прищуривается. — Но не думайте, что могущество Сфинкса — это детская сказка. Для нас Великий Сфинкс Гизы — Отец ужаса.

— Да, я слышала, как толпа выкрикивала это в Порт-Саиде. Люди верят, что Сфинкс изгонит чужеземцев из Египта.

— Говорят, что Нил снова станет красным от крови, как и тогда, когда Аллах наказал фараона. Только на этот раз воды реки окрасит кровь чужеземцев.

Я отворачиваюсь от леденящего кровь пророчества и слышу, что меня зовут. Мои спутники поднимаются на холм, я машу им рукой.

— Сюда! — кричу я, сообразив, что им не видно нас за статуями и стеной.

Когда они подходят, я говорю:

— Этот джентльмен…

Но его и след простыл. Я быстро обхожу вокруг сфинкса и фараона.

— Боже мой, что вы здесь делаете? — спрашивает лорд Уортон.

— Он только что был здесь.

— Кто? — удивляется фон Райх.

В отчаянии я всплескиваю руками.

— Мы говорили о Великом Сфинксе, который убивает чужеземцев.

— Сфинкс разговаривал с вами?! — восклицает леди Уортон.

— Нет. Конечно, нет. Я разговаривала о нем с мужчиной. Он исчез.

Леди Уортон дает мне свой зонтик.

— Прикройте лучше голову, дорогая моя. У вас галлюцинации от жары.

Цирк шапито, в котором мне доводилось бывать, меньше, чем шатер шейха.

Его поддерживает лес столбов, края шатра загнуты вверх для циркуляции воздуха. Справа поодаль оазис с деревьями и финиковыми пальмами вокруг пруда.

Безбрежное море песка, а посередине небольшое озеро, окруженное деревьями и травой, — чудо Божие, сказала бы моя матушка.

— Шейх — вождь бедуинского племени? — спрашиваю я.

Мой вопрос вызывает усмешку у фон Райха, а лорд Уортон фыркает.

— Фактически он князь и паша, — отвечает австриец, — потому что он брат Тауфика-паши, правителя Египта, называемого хедивом. У него дворцы в Каире и Александрии, но он ставит шатер в пустыне раз в году, чтобы напомнить людям о своих бедуинских корнях.

— У него нет бедуинской крови, — с презрением говорит лорд Уортон. — Правящая династия берет начало от турецких военачальников албанского происхождения, которые взяли верх в кровопролитной борьбе после ухода наполеоновской армии. В нем столько же бедуинских корней, сколько у моей собаки для охоты на птиц.

Из озера пьют воду арабские скакуны — верховые лошади пустынь, известные своим умом, быстротой и грацией, и вместе с ними удивительно неуклюжие и очаровательно уродливые верблюды. Чем не версия «Красавицы и Чудовища» из животного мира?

— Арабских лошадей и верблюдов относят к самым драгоценным созданиям Аллаха, — говорит нам фон Райх, словно прочитав мои мысли. — Лошадей — за их красоту, а верблюдов — за выносливость.

Войдя в шатер, мы замечаем, что над нашими головами висят сотни корзин с цветущими растениями. После раскаленного воздуха пустыни одно удовольствие окунуться в пропитанную их сладким ароматом и увлажненную атмосферу. Повсюду толстые персидские и турецкие ковры, а также золотые канделябры в человеческий рост.

— Боже, что это значит?! — восклицает леди Уортон, увидев круглые, по колено высотой, столы, обставленные седлами, и разложенные повсюду подушки.

— Когда бедуин приходит домой обедать, он приносите собой седло, чтобы облокачиваться на него, и сидит на ковре, — отвечает лорд Уортон. — Мы тоже так делали в Марокко, но только не во время обедов, на которых ты присутствовала.

— Значит, мы будем есть, сидя на полу? Как нецивилизованно, — ворчит она.