Чтение онлайн

Номер был и правда хорош. Не президентский в каком-нибудь «Хайяте», конечно, но двухкомнатный с двумя санузлами. Ковры, пахнет свежо, белье только что из упаковки, на стене плазма. Я тут же ее и включил.

Антоныч не появлялся около получаса. Может ли быть такое, чтобы столько времени должно уйти на выслушивание ответа на вопрос о хирурге? Когда он вошел, от него тонко тянуло духами.

– Антоныч, пока не выпил, – заговорил Гера, профессионально выковыривая вилкой пробку из бутылки. – Я не понял, какие шахматы? Ты играешь в шахматы?

– Да, – ответил тот, – я играю в шахматы.

Услышав странное из уст четвертого, первым из нас троих обычно вскипает Гриша. Но сегодня он страдал. Сидел на стуле, развалив ноги, и вяло жевал порезанную Герой несколькими минутами ранее грудинку.

– Значит, шахматы, – пробка вышла из горловины, Гера замер над рюмками. – Это когда слон делает е-четыре – эф-шесть?

– У нас в санатории с Верочкой была традиция. Во время совместных дежурств мы начинали партию в восемь утра и к восьми часам следующего утра должны были ее закончить. У каждого свои чудачества, почему бы вам не позволить и нам побыть немного чудаками? – говорил Антоныч, снимая пиджак, громыхая вешалкой и аккуратно пряча его в шкаф. – Нахлынули воспоминания. Что страшного, если изредка я буду выходить, чтобы сделать очередной ход? Ничего странного. Наливай уже.

Да нет, господа, это было странно. Так же странно, как если бы услышать, что Антоныч трансвестит. Играть с женщиной ночью в шахматы?..

– Ну, и кто кого? – не выдержал я.

– Да никто никого! – взъершился Антоныч. – Мы просто играем!

А-а-а, лучше бы он этого не говорил!

Я взорвался хохотом, перепугав Гришу так, что он перестал жевать.

Ай да Антоныч! Ну, красавец! Немудрено, что женщины тянутся к нему как надежному во всех отношениях!

То-то я смотрю у него и рубашка в брюки заправлена аккуратно, хотя из машины он уходил как после грабежа, и пахнет он как Вера Николаевна. Теперь понятно, что пока мы тут мясо резали да бутылками звенели, Антоныч сделал свой первый ход.

Мы поздравляли Антоныча, даже Гриша и тот, превозмогая боль и зависть, поздравлял. Но бывший кардиолог санатория только пил, крутил пальцем у виска и даже разоблаченный старался выглядеть как невинный.

– Придурки. Говорю же – в шахматы играем.

– Скажи, Антоныч, – заглотив порцию «Джи энд Би», сдавленно поинтересовался я, – а вас никто из персонала за рокировкой не заставал? Ни разу? Ну, как вы на доске там… шахуете?

– Да пошли вы.

Порция слилась вниз как по водосточной трубе, и сразу затеплело. Захорошело. Зацвело. Гриша первый раз за десять часов улыбнулся. И снова стал есть грудинку. Мне казалось, что он, как заболевшая собака, знал точно, что ему есть, чтобы полегчало. Собака ест траву, причем не всякую, а только нужную. А Гриша с достойным лучшего применения упрямством выбирал из салями, зелени, фруктов, говядины и всего остального грудинку.

Мы успели трижды выпить и два раза закусить, когда в дверь постучали. Я сразу определил – стук женский. Такой, знаете, как будто в дождливую погоду кто-то царапается в дверь – «Ну, откройте, пожалуйста, я вся промокла». Или как едва слышимый скрип качелей во дворе при закрытых окнах. Если меня сейчас не остановить, я придумаю еще с десяток аллегорий. В машине я отошел от дня рождения, поспав полчаса, и когда мы приехали в санаторий, выглядел как почти трезвый человек. Но после торжественного приема в пансионате все пошло насмарку. Мы снова засели за бутылки, потому что Антонычу требовалось восстановить соответствие заданному тону компании. Свежий виски лег на утихший коктейль из шампанского и водки, и я снова взорлил.

– Открыто! – гаркнул Гера.

Дверь открылась, и вошла та самая женщина, которую я не видел из-за двери в кабинете Веры Николаевны. Я не ошибся – сквозь белую ткань халата просвечивалась пачка сигарет, правда, не «Винстона», а «Честерфилда». Никакой кожаной жилетки. Белый халат, туфли на низком каблуке. Войдя, она улыбнулась одному только Антонычу, как человеку приятно знакомому, и произнесла тихо, почти нежно:

– Сергей Антонович, я пришла передать вам просьбу Веры Николаевны. Она ждет вас за доской.

И я понял, что ошибся: это не она басила в коридоре, невидимая. Этот голос так же похож на комиссарскую речь старшей медсестры, как звук флейты похож на звук тромбона.

– Прямо сейчас? – спокойно уточнил Антоныч, и я, почувствовав неладное, затаил дыхание.

– Ну, вы как будто два года здесь не играли! Когда вас дела останавливали? Она хочет обставить вас в кингчесс. Ну, я пошла, – и, показав нам всем, что под белым полупрозрачным халатом на ней надеты черные трусики и черный бюстгальтер, вышла.

Господи, какое в этом санатории гипертоникам может быть лечение? Здесь самое место ловить второй инфаркт после первого.

Гриша перестал жевать.

– Антоныч, что, правда, что ли?.. – тихо и изумленно проговорил Гера.

– Вы с ней… в шахматы? – только и смог выдавить я. – В смысле, сидите напротив друг друга, думаете, осмысливаете положение дел на доске?..

Антоныч встал и посмотрел на часы.

– Половина третьего. Она хочет обставить меня в кингчесс… – он хохотнул и покачал головой, вынимая пиджак из шкафа. – Когда это ей удавалось, спрашивается? У Веры Никитиной появились признаки стремления к господству по Моррисону. Правда, у девочек это проявляется в пятнадцать лет. Но за постой приходится рассчитываться. Кингчесс, – он вздохнул, застегивая верхнюю пуговицу, – так кингчесс… Это ужасно. Я сейчас так плохо понимаю конструкцию игры…

Я посмотрел на Геру. Он на Гришу. Гриша на меня.

– Немыслимо… – прошептал я.

Обычно, когда мне рассказывают такие истории, я превращаюсь в сволочь. И измываюсь до тех пор, пока мне не врежут в челюсть или пока не заплачут. Антоныча я с удовольствием довел бы до нервного срыва только за то, что он пытается нас охмурить и спрятать увлечение за дурацкой ложью. Ага, в шахматы он с такой секс-миной играет! Но, простите, когда заходит кто-то еще и говорит о шахматах спокойно, словно это на самом деле шахматы, продолжать шутить как-то глупо.

– Пресвятая богородица!.. – взревел Гриша, придерживая больное место обеими руками, чтобы криком не навредить ему. – Ты с этой телкой играешь в шахматы?!

Редкий случай увидеть Гришу в исступлении и услышать в нашей компании слово «шахматы» чаще, чем слово «рыба» на консервном заводе. Сколько ни силюсь, не могу вспомнить, чтобы слово «шахматы» вообще хотя бы раз звучало за все годы нашей дружбы.

И в этот момент дверь отлетела в сторону, ударив ручкой по стене так, что на пол осыпалась штукатурка.

Раскатистый хохот оборвался как жизнь. На пороге стояла высокая как жердь старуха в синем халате и мужских сандалиях. Цветастый платок украшал ее голову, а мужские цветастые носки доходили почти до колен, как футбольные гетры. «Не Кусков ли переоделся?..» – подумал я в тот момент, чтобы мысленно уложить на место вставшие дыбом волосы.

– Чья машина стоит у самого входа?!

– Наша… Моя… – не сразу признался Антоныч.

– А мне двор мести, так под ней ползать, что ли?!

И, ухвативши ручку двери, она вышла, прибавив на полу еще с пригоршню известки из косяка.