Чтение онлайн

И не только в смысле наличия мира морального зла, но и в том, что касается людской глупости. Вообще нереалистично ставить вопрос о достижении такого состояния, когда глупость навсегда исчезнет. Глупость – неизбежный спутник ума. Животные не ведают глупости, ибо они не способны мыслить. Человек же мыслит и по этой причине обладает способностью быть глупым. Желать искоренения глупости – то же самое, что требовать отказа от мышления. Конечно, проявления глупости меняются с течением времени, но она остается неизбежным спутником жизни. Так, в не столь уж далеком прошлом вера в ведьмовство была всеобщей и потому не считалась глупостью. Теперь человек, который не знает, что ведьм не существует, воспринимается как невежда и глупец. Современные глупцы занимаются опровержением специальной теории относительности [13] или, например, веруют в «торсионное поле» [14] . Настанет день, когда попытки доказательства несостоятельности теории относительности выйдут из моды, забудутся и торсионные бредни. Но наши потомки непременно придумают какую-нибудь новую глупость, ведь они не утратят способности мыслить, стало быть, и неизбежно связанной с ней способности заблуждаться. Нужно иметь какое-то особо мрачное расположение духа, чтобы видеть в таких вещах повод для пессимизма и разочарования в жизни. Да, при любом общественном строе, во все времена существуют глупцы, глупые мысли порой случается высказывать и вполне разумным людям (кто без греха?), но так что с того? Разве существование в мире глупости – причина для капитуляции перед наличными обстоятельствами? Образованный, мыслящий человек не вправе уклониться от своей миссии – нести свет знания в массы, бороться с невежеством, суевериями, глупостью во всех ее разновидностях. С. Л. Франку непременно нужен практический результат – искоренение глупости на вечные времена. Но ведь для моральной оценки поступка результат – не самое главное. Важен мотив, важна попытка.

То же можно сказать и о «слепой страсти». Она никуда не исчезнет из жизни человека и общества, ибо люди – не бездушные автоматы. Но утверждать, как это делает С. Л. Франк, что слепая страсть царит на земле – значит впадать в смешное преувеличение. Люди не заслуживают такого оскорбления. Вся история человечества – это история обуздания страстей, история выработки институтов и норм, позволяющих сдерживать порывы гнева, приступы ярости или злобы. Так, государство, едва возникнув, создает свод законов, призванных упорядочить наказания за преступления, не допустить, чтобы люди действовали под влиянием «слепой страсти». Важнейший институт государства – суд, задача которого – холодным рассудком проанализировать имеющиеся факты и аргументы и вынести справедливое решение. Нельзя отрицать и того, что этот институт не стоит на месте, он непрерывно развивается, совершенствуется именно для того, чтобы не допустить разгула иррациональных страстей. Так что С. Л. Франк и в данном пункте явно впал в заблуждение.

Вообще прогресс – не выдумка оптимистов, а объективный факт бытия. И хотя прогресс протекает негладко, хотя периоды восходящего развития сменяются отступлениями, провалами, периодами регресса и упадка [15] (примером чему может служить история современной России), он все равно образует магистральную линию развития.

Мы вполне сознаем, что нас могут обвинить в выборочном цитировании С. Л. Франка, в искажении его концепции. Это вынуждает нас проанализировать ее более подробно.

В начале цитированной статьи «Смысл жизни» философ совершенно ясно и недвусмысленно формулирует свою позицию. Соответствующая цитата нами разобрана. Но затем даются пояснения, которые делают эту позицию уже не столь определенной.

С. Л. Франк заявляет:

Итак, автор вовсе не возражает против того, чтобы бороться со злом, даже если это требует насилия. Так что же тогда его не устраивает в действиях «фанатиков общественности и политики», т. е. людей, заботящихся об улучшении общих, общественных условий жизни? Иначе говоря, в действиях тех людей, которые занимают активную гражданскую позицию? Да их мнение, будто «с мечом в руках можно истребить зло и сотворить благо». В общем, бороться со злом можно, но нельзя думать, что эта борьба приведет к его искоренению. Тогда каков ее смысл? На этот вопрос дается такой ответ: всякая внешняя деятельность бессмысленна, если она – цель, а не средство. Говоря словами С. Л. Франка:

Так в чем же состоит эта истинная цель? Понять это позволяют следующие слова С. Л. Франка:

Фактически, таким образом, речь идет о самоусовершенствовании. И в наибольшей степени эта истинная цель реализуется в молитвенном подвиге аскета. Именно такой вывод вытекает из следующих слов известного православного мыслителя:

Воин, прочитавший эти слова, сделает вывод, что простоять 1000 дней и ночей на камне – гораздо более ценное общественное деяние, чем закрыть грудью амбразуру вражеского дота. Профессор же должен прийти к заключению, что корпеть в библиотеках над книгами – занятие хоть и не совсем бесполезное, но все-таки уступающее в своей значимости чтению молитв. Ученый, пытающийся доказать теорему, над которой бились лучшие умы человечества, должен прийти к заключению, что все его усилия – пустяк в сравнении с молитвенным стоянием. Политик, напряженно размышляющий о том, как выбрать оптимальный вариант действий в условиях надвигающегося кризиса, должен понимать: его занятия – из разряда второсортных. Есть дела поважней.

В общем, С. Л. Франк сначала заявил, что практическая деятельность бессмысленна, а потом дезавуировал собственное заявление. Он все-таки разрешил людям заниматься обычными своими делами, т. е. растить хлеб, рожать и воспитывать детей, участвовать в политической жизни, преподавать, вести научные исследования и т. п., но при одном непременном условии: необходимо помнить, что практическая деятельность – нечто малосущественное и второстепенное в сравнении с «подлинным деланьем», т. е. с молитвенным подвигом аскета.

Конечно, С. Л. Франк волен был считать, что он своими разъяснениями реабилитировал практическую деятельность, раскрыл ее подлинное значение, указал на ее настоящее место в жизни человека и общества и тем самым отмежевался от позиции эскапизма. Но одно дело – наши субъективные намерения и другое – объективный смысл наших слов и поступков. Если считать, что обычные дела, которыми живут люди, – нечто малозначительное, ненастоящее, неважное, то в этом случае возникает закономерный вопрос: а стоит ли ради них напрягаться? Любое серьезное занятие требует волевого усилия, труда и терпения, предполагает самоограничение. Люди способны предпринять такие усилия, проявить терпение, отказаться от удовольствий, заставить себя много и упорно трудиться в том и только в том случае, если они убеждены в большой общественной значимости своего дела. Если же их постигнет разочарование и им вдруг откроется, что они заблуждаются, что в действительности они занимаются ерундой, то не скажется ли это самым фатальным образом на их отношении к своей деятельности? Смог ли бы Глеб Жеглов проявить трудолюбие, терпение, изобретательность и инициативу, если бы не был убежден, что «вор должен сидеть в тюрьме»? А стал бы Джон Непер двадцать лет подряд вычислять логарифмы, если бы не был уверен, что занимается нужным для общества делом?

В рассуждениях С. Л. Франка есть еще один изъян, на который имеет смысл обратить внимание. В его глазах высоким образцом истинного деяния является молитвенный подвиг Серафима Саровского. Да, простоять тысячу дней и ночей на камне – это впечатляет. (Правда, нам трудно поверить в то, что знаменитый монах в течение «тысячи дней и ночей» простоял на одном месте, никуда не отлучаясь. Он что, не спал, не питался, не утолял жажду и не справлял естественные надобности?) Возникает закономерный вопрос: кто готовил пищу для аскета? (Пусть скромную, но достаточную для того, чтобы человек за столь длительный срок не умер и не потерял здоровье.) Понятно, что сам он не имел для этого ни времени, ни возможности – у него было занятие куда более важное. Следовательно, для Серафима Саровского трудились другие люди. Одни выращивали хлеб, другие пасли скот, третьи проливали пот на монастырской кухне. Их деятельность, конечно, – занятие ничтожное, суетное. А вот стояние на камне – это великий подвиг. И сколько людей должно суетиться, чтобы один мог заниматься настоящим делом?