Чтение онлайн

"Императрица Мария с отвращением относилась ко всем тем, кто принимал участие в убийстве ее супруга, - пишет Ланжерон.
– Она преследовала этих людей неустанно, и ей удалось удалить всех, устранить их влияние или положить предел их карьере... Гвардейские офицеры, принимавшие участие в заговоре, один за другим попали в немилость и были удалены так, что по истечении года никого из заговорщиков не осталось в столице, если не считать Валериана и Николая Зубовых".

Первым пал тот, чье дьявольское хладнокровие, энергия и расчетливость сыграли главную роль в успехе заговорщиков.

Он чувствует себя римским триумфатором, спасшим отечество от чудовища, и "громко восклицает об услуге, оказанной им государству и человечеству". "Мы были, может быть, на краю действительного и несравненно большего несчастья, а великие страдания требуют сильных средств, - говорит Пален своим почитателям.
– Я горжусь этим действием как своей величайшей заслугой перед государством".

Саксонский посол Розенцвейг был совсем другого мнения. "Пален не думал бы о смене монарха, - писал он, - если бы не был убежден, что благодаря непостоянству императора ему самому рано или поздно предстояло падение и что чем выше его положение, тем ниже ему придется пасть..."

Играя роль патриота, Пален всячески отгораживается от "гнусных убийц". В беседе с Ланжероном он говорит: "Наступил ожидаемый момент. Вы знаете, что произошло. Император погиб и должен был погибнуть; я не был ни свидетелем, ни действующим лицом в его смерти. Я предвидел его кончину, но не хотел принимать участия в этом деле, так как дал слово великому князю".

"Странный ход мыслей, - замечает Ланжерон, - он не был действующим лицом при убийстве Павла, но поручил совершить это дело Зубовым и Беннигсену. Пален знал, что он хочет".

"...Падение Палена летом 1801 года было делом рук императрицы, продолжает Ланжерон.
– Она знала достаточно о происходившем во время убийства Павла для того, чтобы страдать при мысли о том, что граф занимает выдающееся положение в непосредственной близости к Александру..."

Поводом для отставки Палена послужил, казалось бы, ничтожный случай. "Сектанты, благодарные покойному императору за его участие и разрешение совершать службы в церквях, - пишет Саблуков, - подарили императрице икону, на которой была надпись, взятая из книги Царств: "Хорошо ли было Симирию, задушившему своего господина". Мария Федоровна велела повесить икону в церкви воспитательного дома. Пошли разговоры, которые дошли и до Палена. Он потребовал от священника, чтобы тот икону убрал, но, ссылаясь на распоряжение императрицы, тот сделать это отказался.

Тогда возмущенный Пален решил переговорить с Александром. Дождавшись удобного момента, он рассказал обо всем государю, но тот неожиданно вспылил: "Не забывайте, что вы говорите о моей матери, - с раздражением ответил он, - впрочем, не может быть, чтобы надпись была такой, как вы говорите; я хочу видеть икону", - продолжал он, смягчившись. Не в пример отцу он не был столь доверчив... Императрица показала икону и объяснилась с сыном. На все его доводы и возражения она отвечала одно: "Пока Пален будет в Петербурге, я туда не вернусь!"

В. Ю. Виельгорский: "Пален вообразил, будто находится в такой милости, что можно бороться с императрицей, но ему следовало бы быть осторожней... Императрица - женщина, она обладает большим упорством, сын ее любит и уважает ее, игра неравная..."

"Когда однажды граф Пален, как обычно, явился на парад в нарядном экипаже, запряженном шестеркой, вылез из экипажа, то принужден был выслушать от адъютанта государя приказ немедленно оставить столицу и отправиться в свои курляндские имения. Пален повиновался, не проронив ни слова. Издан был рескрипт об увольнении со службы генерала от кавалерии Палена, - пишет Саблуков.
– В этой истории известную роль сыграл Панин, который впоследствии писал: "Будучи министром при императоре Александре, я принял сторону вдовствующей императрицы. Когда граф Пален по поводу иконы хотел очернить ее в глазах государя, я, и я один, устранил возникшие между ними недоразумения". Вскоре, однако, и судьба Панина решилась в том же роде, как и судьба Палена, - замечает Саблуков.
– ...Удивительна судьба Панина, образ мысли и действия которого были всего более безобидны; он подвергся более тяжелому преследованию, чем кто-либо из других участников происшествия".

Уже 12 марта в Петровско-Разумовское под Москвой, где жил тогда Панин, отправляется императорский курьер. Спустя девять дней Никита Петрович с необыкновенной сердечностью был принят государем. Обняв старинного друга императорской фамилии, Александр со слезами на глазах произнес: "Увы, события повернулись не так, как мы предполагали..." Они горячо верят, что, будь Панин в столице, несчастья бы не случилось...

Верят в это и другие сторонники Панина. Воронцов писал ему из Лондона: "Для России несчастье, что вы были в отсутствии при вступлении на престол Александра. Начало этого царствования носило бы совсем иной характер". И Панин ему отвечает: "Не знаю, было бы мое присутствие здесь в момент вступления на престол императора Александра полезно этому прекрасному государю; но верно то, что я с опасностью для моей собственной жизни сопротивлялся бы позорным делам, совершенным погрязшим в пороках разбойничьей бандой".

В этот же день Панин назначается министром иностранных дел.

23 марта 1801 года печальный траурный кортеж медленно сопровождал забальзамированное изуродованное тело задушенного императора. Процессия направлялась в Петропавловский собор, но для торжественности был сделан восьмиверстовой круг по двум невским мостам. Во главе ее с короной усопшего шел тридцатилетний Никита Петрович Панин, единственный сын Петра Панина и племянник незабвенного Никиты Ивановича, воспитателя великого князя Павла Петровича. День был холодный. Панин пожаловался в письме к жене на недостаточно теплую одежду и прибавил, что "день не был утомительным...".

Мария Федоровна, всегда с участием и доброжелательностью относившаяся к Панину и его семье, в этот раз встретила его настороженно и руки не подала (он представлялся ей по случаю своего назначения). На ее прямой вопрос, был ли он причастен к случившемуся, Панин ответил, что "в момент кончины государя его не было в Петербурге". Удовлетворенная этим ответом, вдовствующая императрица заверила Никиту Петровича в своей неизменной к нему благосклонности, и их дружеские отношения возобновились. А через несколько дней Панин получил ее письмо:

"Граф Никита Петрович!

По содержанию оставшегося после Е. И. В. любезнейшего супруга Моего, в Бозе почившего Государя Императора Павла Петровича завещания, коего в 29 статье изображено:

"В род графов Паниных отдаю я перо бриллиантовое с бантом, что на Андреевской шляпе носил, и портрет мой, который вручит жена моя на память моей любви к покойному воспитателю моему, и еще возлагаю на моего старшего сына и всех моих потомков наблюдение долга моей благодарности противу рода означенного воспитателя моего покойного графа Никиты Ивановича, которого краткость моего века не дозволили мне им доказать".

Препровождаю при сем к Вам вышеозначенные вещи и портрет, остаюсь я в полном удостоверении, что оные тем будут для Вас ценнее, чем живее напоминают они Вам о той неограниченной признательности, каковую покойный Государь сохранил к дяде Вашему, графу Никите Ивановичу, сопровождая ее отменным ко всему роду его благоволением. Впрочем же пребываю всегда Вам благосклонною М а р и я".

Панин пользуется особой благосклонностью императора и полон надежд на скорые преобразования. "Граф Панин ежедневно работает по несколько часов вместе с императором в его кабинете, вдовствующая императрица в восхищении от графа", - записывает лейб-медик Роджерсон.