Чтение онлайн

А. Коцебу: "Зубов вынимает из кармана акт отречения. Конечно, никого бы не удивило, если бы в эту минуту, как многие уверяли, государь поражен был апоплексическим ударом. И действительно, он едва мог владеть языком и весьма внятно сказал: "Нет, нет, я не подпишу". "Что же я вам сделал?" Приняв одного из заговорщиков за сына Константина, восклицает: "И Ваше Величество здесь?"

М. Фонвизин: "Павел смял бумагу... резко ответил. Он отталкивает Платона Зубова, обличает его неблагодарность и всю его дерзость. "Ты больше не император, - отвечает князь, - Александр наш государь". Оскорбленный этой дерзостью, Павел ударил его; эта отважность останавливает их и на минуту уменьшает смелость злодеев. Беннигсен заметил это, говорит, и голос его их одушевляет: "Дело идет о нас, ежели он спасется, мы пропали".

...Несколько угроз, вырвавшихся у несчастного Павла, вызвали Николая Зубова, который был силы атлетической. Он держал в руке золотую табакерку и с размаху ударил ею Павла в висок, это было сигналом, по которому князь Яшвиль, Татаринов, Гордонов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба. Павел был крепок и силен; его повалили на пол, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задавили шарфом Скарятина. В начале этой гнусной, отвратительной сцены Беннигсен вышел в предспальную комнату, на стенах которой развешаны были картины, и со свечкою в руке преспокойно рассматривал их. Удивительное хладнокровие!"

Н. А. Саблуков: "Князь Платон Зубов, действовавший в качестве оратора и главного руководителя заговора, обратился к императору с речью. Отличавшийся обыкновенно большою нервностью, Павел на этот раз, однако, не казался особенно взволнованным и, сохраняя полное достоинство, спросил, что им всем нужно.

Платон Зубов отвечал, что деспотизм его сделался настолько тяжелым для нации, что они пришли требовать его отречения от престола.

Император, преисполненный искреннего желания доставить своему народу счастье, сохранять нерушимо законы и постановления империи и водворить повсюду правосудие, вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который, в конце концов, принял бурный характер. В это время те из заговорщиков, которые слишком много выпили шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать. В это время шталмейстер граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: "Что ты так кричишь!" При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол. В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью собственный шарф императора, задушил его им. Таким образом его прикончили...

Итак, произнесенные Паленом за ужином слова "сначала надобно разбить яйца" не были забыты и, увы, приведены в исполнение.

Называли имена некоторых лиц, которые выказали при этом случае много жестокости, даже зверства, желая выместить полученные от императора оскорбления на безжизненном его теле, они толкали его ногами, топтали и на всякие лады уродовали несчастный труп, так что докторам и гримерам было нелегко привести тело в такой вид, чтобы можно было выставить его для поклонения, согласно существующим обычаям. Я видел покойного императора, лежащего в гробу. На лице его, несмотря на старательную гримировку, видны были черные и синие пятна. Его треугольная шляпа была так надвинута на голову, чтобы по возможности скрыть левый глаз и левый висок, которые были у него разбиты.

...Так умер 12 марта 1801 года один из государей, о котором история говорит как о монархе, преисполненном многих добродетелей, отличавшемся неутомимой деятельностью, любившем порядок и справедливость и смиренно набожном".

Его последние слова:

"Господа, во имя неба пощадите меня! Дайте мне помолиться Богу".

Н. Греч: "Как тати прокрадываются они в спальную храмину ближнего своего человека, царя (для многих из них он был и благодетелем), осыпают его оскорблениями и предают мучительной смерти. Россия этого не хотела и не требовала. Зато и пропитались они всю жизнь свою, как Каины, с печатью отвержения на челе".

А. Чарторыйский: "Найдись хоть один человек, который бы явился от имени Павла к солдатам, - он был бы, быть может, спасен, а заговорщики арестованы".

Точно рассчитав время, фон Пален идет по коридорам и лестницам к заветным комнатам. "...В случае неудачи он принял все меры для того, чтобы арестовать великого князя Александра со всеми заговорщиками и выступить в качестве спасителя Павла".

Раздаются крики: "Павел больше не существует!" "Заговорщики не стесняясь громко высказывают свою радость, позабыв о всяком чувстве приличия и человеческого достоинства. Они толпами ходят по коридорам и залам дворца, громко рассказывают друг другу о своих подвигах, и некоторые проникают в винные погреба, продолжая оргию, начатую в доме Зубовых". Беннигсен пытается унять разошедшихся офицеров, но ему это не удается, и он посылает за Зубовым. "Князь Платон останавливает их: "Господа, мы пришли сюда, чтобы избавить отечество, а не для того, чтобы дать волю низкой мести".

* * *

Александр не имел мужества сам

участвовать в заговоре и тем спасти

отца.

Т. Шиманн

Обуреваемый сомнениями и страхом, он лежал одетым на кровати и прислушивался к каждому шороху. В соседней комнате находились Уваров, Волконский и адъютант Николай Бороздин. Первым вошел Николай Зубов, взъерошенный, возбужденный вином и только что совершенным убийством, в смятой одежде. Александр лежал, повернувшись к стене. "Ваше величество, ваш отец скончался", - тихо произнес Зубов. Ужасная гримаса исказила его лицо, Александр вскочил, покачнулся и, наверное бы, упал, если б не полковник Бороздин, подхвативший наследника. Сумев овладеть собой, Александр подошел к окну; только сейчас он до конца осознал, что произошло непоправимое.

По словам Грюнвальда, Пален застал Александра "одетым в парадный мундир, они сидели с Елизаветой и горько плакали". Такую же версию изложил и Федор Головин, основываясь на рассказе лейб-медика Роджерсона.

"Я обожал великого князя, я был счастлив его воцарением, я был молод, возбужден и, ни с кем не посоветовавшись, побежал в его апартаменты, рассказывает поручик Полторацкий.
– Он сидел в кресле без мундира, но в штанах, жилете и с синей лентой поверх жилета. Увидя меня, он поднялся очень бледный; я отдал честь, первым назвав его "Ваше императорское величество". "Что ты, что ты, Полторацкий", - сказал он прерывистым голосом. Железная рука оттолкнула меня, и Пален с Беннигсеном приблизились. Первый очень тихо сказал несколько слов императору, который воскликнул с горестным волнением: "Как вы посмели! Я этого никогда не желал и не приказывал", и он повалился на пол. Его уговаривали подняться, и Пален, встав на колени, сказал: "Ваше величество, теперь не время... 42 миллиона человек зависят от вашей твердости". Пален повернулся и сказал мне: "Господин офицер, извольте идти в ваш караул. Император сейчас выйдет". Действительно, по прошествии 10 минут император показался перед нами, сказав: "Батюшка скончался апоплексическим ударом, все при мне будет как при бабушке". Крики "ура" раздались со всех сторон..."

Беннигсен: "Император Александр предавался в своих покоях отчаянию довольно натуральному, но неуместному. Пален, встревоженный образом действия гвардии, приходит за ним, грубо хватает его за руку и говорит: "Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии..." Граф Пален увлек императора и представил его Преображенскому полку. Талызин кричит: "Да здравствует император Александр I", - в ответ гробовое молчание. Зубовы выступают, говорят с ними и повторяют восклицание Талызина - такое же безмолвие (молчит любимый Павлом I полк, который он называл своей лейб-гвардией). Император переходит к Семеновскому полку, который приветствует его криками "ура".

Графиня Головина: "Великий князь возвращается с самыми сильными проявлениями отчаяния, передает своей супруге известие о гибели Павла: "Я не чувствую ни себя, ни что я делаю - я не могу собраться с мыслями; мне надо уйти из этого дворца. Пойдите к матери и пригласите ее как можно скорее приехать в Зимний дворец". Великий князь Константин: "Платон Зубов, пьяный, вошел ко мне в комнату, подняв шум (это было уже через час после кончины моего отца). Зубов грубо сдергивает с меня одеяло и дерзко говорит: "Ну вставайте, идите к императору Александру, он вас ждет". Можете себе представить, как я был удивлен и даже испуган этими словами. Я смотрю на Зубова: я был еще в полусне и думал, что мне все это приснилось. Платон грубо тащит меня за руку и подымает с постели; я надеваю панталоны, сюртук, натягиваю сапоги и машинально следую за Зубовым. Я имел, однако, предосторожность захватить с собою мою польскую саблю..." Константин увидел брата в слезах, пьяного Уварова, сидящего на мраморном столе, и, узнав о смерти отца, подумал вначале, что это "был заговор извне, против всех нас".

Из камер-фурьерского журнала: "Александр Павлович изволили отбыть в два часа ночи с великим князем Константином Павловичем из Михайловского замка в Зимний дворец, в прежние свои комнаты". Они сели в карету, предназначенную императору, чтобы увезти его в Шлиссельбург. Вместе с ними сел Платон Зубов, а на запятках, рядом с камер-гусаром, разместился Николай Зубов. Беннигсену было поручено командование в осиротевшем замке, а Палену - сообщить о случившемся вдовствующей императрице.

Мария Федоровна не спала в эту ночь. "Когда вошел Пален, она молча выслушала его, а потом, придя в сильнейшее негодование, открыто высказалась, что не верит в естественную смерть своего супруга. Она грозила убийцам своею местью и самыми ужасными наказаниями. Она требовала, чтобы ее пустили к телу супруга. Так как ей ответили решительным отказом, то она поспешила к своей невестке, супруге Александра I, отныне императрице Елизавете". Вместе с Елизаветой и дочкой Анной Мария Федоровна делает отчаянную попытку проникнуть в спальню мужа. К. М. Полторацкий, расположившийся с караулом рядом с опочивальней, рассказывал: "Императрица Мария вошла и сказала мне ломаным русским языком: "Пропустите меня к нему". Повинуясь машинальному инстинкту, я отвечал ей: "Нельзя, ваше величество".
– "Как нельзя? Я еще государыня, пропустите".
– "Государь не приказал".
– "Кто, кто?" Она вспылила, неистово отталкивая, схватила меня за шиворот, отбросила к стене и бросилась к солдатам (Беннигсен говорил своему племяннику Веделю, дала пощечину). Я дал им знак скрестить штыки, повторяя: "Не велено, ваше величество". Она горько зарыдала. Императрица Елизавета и великая княгиня Анна, которые ее сопровождали, захлопотали около нее. Принесли стакан воды; один из моих солдат, боясь, как бы вода не была отравлена, отпил первым и подал ее величеству, говоря: "Теперь вы можете пить". Она выпила воды и вернулась в свои покои (этот солдат Перекрестов теперь офицер при великом князе Михаиле)".