Чтение онлайн

Аристократ вошёл — и я едва узнал его. Бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. Не брился, судя по щетине. Руки подрагивали, когда он снял соболиную шапку.

— Ваша Светлость, — голос хриплый, словно от бессонницы, — я хочу воспользоваться амнистией.

Я кивнул, указывая на кресло напротив:

— Садитесь. Сколько украли? — а сам одним глазом глянул в досье, где Артём любезно расписал все необходимые данные.

— Пятьдесят три…

Моя бровь поползла вверх.

— … тысячи? — голос собеседника дрогнул.

Он замолчал на полуслове, словно споткнулся о невидимую преграду.

— Вы у меня спрашиваете?

— Нет-нет! Шестьдесят восе… — выдавил он наконец.

Я качнул головой, окатив его холодным взглядом, и посмотрел в окно, словно потерял интерес к разговору. Выдержал паузу. Долгую. Очень долгую. Достаточно долгую, чтобы он начал потеть. Явно пытался прикинуть в уме, сколько успели откопать.

Он сглотнул:

— Восемьдесят четыре… — на меня уставились испуганные глаза.

Я милостиво кивнул.

— … тысячи рублей за последние годы, — выпалил он скороговоркой. — Взятки, откаты, фиктивные контракты. Я не буду отпираться.

— Мудро с вашей стороны. Сколько готовы вернуть?

— Семьдесят тысяч наличными. Всё, что есть в банке и дома. Плюс загородное родовое поместье — продам, вырученное тоже в казну. Оценочная стоимость пятнадцать тысяч. Верну всё до копейки.

Я откинулся на спинку кресла, изучая его. Боярин смотрел в пол, пальцы нервно теребили край шапки.

— Успеете продать поместье за оставшиеся дни?

— Продам за неделю, хоть в три раза дешевле рыночной цены, — выпалил он отчаянно. — Лучше потерять деньги, чем свободу. У меня трое детей, Ваша Светлость. Если я отправлюсь на каторгу…

Я поднял руку, обрывая его:

— Мудрое решение. У вас ещё есть время. Принесёте всю сумму, получите условный приговор. Десять лет без права на госслужбу. Но на свободе.

Мстиславский выдохнул так, словно его душили, а теперь отпустили:

— Спасибо, Ваша Светлость. Спасибо…

Когда он вышел, я подошёл к окну. Первый крупный боярин сломался. Остальные увидят — и побегут. Стадный инстинкт работает не только у овец. Страх заразителен. Особенно когда время поджимает.

К вечеру четвёртого дня Крылов принёс новости:

— Началось. После Мстиславского ещё четверо крупных чиновников пришли в казначейство. Суммы от тридцати до ста двадцати тысяч. Завтра ожидаем больше.

Он оказался прав. На пятый день казначейство превратилось в улей. На два квартала растянулась та очередь. Вот только стояли в ней слуги, а не сами бояре. Даже здесь заботились о собственном комфорте. Так или иначе приходили аристократы, чиновники, судьи, офицеры. Несли мешки с золотом, банковские чеки, расписки о продаже имущества. Артём не покидал кабинета, проверяя каждую расписку дважды.

Вечером пятого дня он доложил, шатаясь от усталости:

— Ваша Светлость, за два дня собрали… девятьсот тысяч рублей. Ещё восемь человек продают недвижимость, принесут деньги через несколько дней. Итого около миллиона.

Крылов добавил:

— Боярин Селезнёв продал городской особняк за сутки. Покупатель — некий купец, воспользовался моментом, купил в два раза дешевле рыночной цены.

Я усмехнулся, не испытывая особой радости:

— Поздравим этого предприимчивого купца. Рынок недвижимости рушится. Продавцы в отчаянии, покупатели диктуют цены. Кто-то наживается на чужой беде. Обычное дело. Меня интересует только одно — чтобы деньги дошли до казны.

Миллион рублей за пять дней. Две трети годового бюджета Владимира. И это только начало. Впереди ещё девять дней. Страх разгонялся, набирая обороты, как снежный ком с горы. Скоро он превратится в лавину.

На шестой день арестованные в камерах тюрьмы наконец поняли, что происходит снаружи. Родственники приходили на свидания с новостями — о казнях, о каторжных приговорах, о двухнедельной амнистии. О том, как на свободе люди платят и выходят на волю с условными сроками. А они сидят за решёткой, и время утекает, как песок сквозь пальцы.

Да и сами семьи давили на тех, кто ещё не был арестован, но засветился в досье Артёма. «Верни деньги, пока не поздно, дурак! Посмотри, что случилось с Звенигородским. Хочешь на виселицу?!» И люди возвращали. Не из раскаяния. Из страха.

В камерах запахло паникой. Кто-то диктовал жёнам и сыновьям, где искать спрятанные деньги. Кто-то требовал продать дома, драгоценности, что угодно — лишь бы собрать нужную сумму. Кто-то плакал, понимая, что не успеет.

Я выбрал утро шестого дня для показательного визита. Крылов и Гаврила сопровождали меня через коридоры владимирской тюрьмы — старинного каменного здания с низкими сводчатыми потолками и узкими окнами-бойницами. Сырость въедалась в лёгкие. Запах затхлости и отчаяния висел в воздухе плотной завесой.

Лица за решётками поворачивались, когда мы проходили мимо. Бледные, небритые, с воспалёнными от бессонницы глазами. Кто-то отворачивался к стене, не желая встречаться со мной взглядом. Кто-то смотрел с мольбой — немой просьбой о пощаде, о втором шансе.

Я остановился у одной из камер. Внутри сидел чиновник Торгового приказа — мужчина лет сорока пяти, в тюремной робе, с потухшими глазами. Неделю назад он носил дорогой костюм и важничал в своём кабинете. Сейчас походил на бродягу, найденного на обочине дороги.

— Как камера? — спросил я негромко. — Удобно?

Он вздрогнул, поднял голову. Губы задрожали:

— Ваша Светлость… я готов вернуть. Всё верну. Клянусь.

— У вас осталось восемь дней, — я опёрся о решётку. — Ваши родственники на свободе? Пусть собирают деньги и несут в казначейство.

— Я украл сорок тысяч, — голос сорвался. — Могу вернуть тридцать… семья продаёт дом… но не успеваем… нужно время…

— Тридцать тысяч — это семьдесят пять процентов от украденного, — подсчитал я вслух. — Срок сократится на семьдесят пять процентов. Вместо пятнадцати лет каторги получите четыре. Решайте.

Я развернулся и пошёл дальше. Федот двигался рядом, Крылов замыкал. За спиной раздался всхлип. Потом ещё один — из соседней камеры.

Неудобства, отчаяние и решётка — прекрасные учителя математики. Через день половина камер опустеет от переводов в казну.

Прогноз оправдался. С шестого по восьмой день родственники арестованных буквально штурмовали казначейство. Жёны продавали драгоценности — фамильные колье, серьги прабабушек, обручальные кольца, а также всю ту заработанную хищениями их мужей роскошь, что прежде они покупали на ворованные средства. Сыновья закладывали дома в банках, занимали у знакомых под грабительские проценты.