Чтение онлайн

— Подожди за дверью, — велел я слуге.

Тот коротко поклонился и вышел. Створка тихо щёлкнула за его спиной.

Ярослава стояла у камина, сжимая бокал так, что побелели костяшки пальцев. Пламя отбрасывало рыжие блики на её волосы, и в этот момент она казалась ожившей статуей богини мести — прекрасной и опасной.

— Что он задумал? — её голос звучал глухо.

— Давай подумаем вместе.

Я прошёлся по комнате, машинально отмечая детали обстановки: тяжёлые портьеры, которые могли скрывать убийцу, единственное окно с видом на внутренний двор, расстояние до двери. Привычка, въевшаяся в кровь.

— Покушение?

Засекина фыркнула, но без язвительности — скорее задумчиво.

— Прямо во дворце Голицына? Он не самоубийца. Князь размажет его по стенке за нарушение гостеприимства, и Шереметьев это прекрасно понимает.

— Строганова это не остановило, но, допустим, согласен. Шантаж?

— Чем? — Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах плескалось холодное пламя. — У него нет ничего на тебя. На меня — тем более. Я десять лет живу так, что любой шантажист сдохнет от скуки, изучая моё прошлое.

Я позволил себе лёгкую усмешку. Это было правдой — Засекина вела жизнь безупречную, как лезвие её клинка.

— Тогда, может, попытка решить конфликт миром?

Ярослава помолчала, обдумывая эту версию. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Возможно, — признала она наконец. — После того, что ты устроил на балу, он мог занервничать. Вопрос в том, насколько сильно.

— Есть ещё вариант, — добавил я. — Он может попытаться разделить нас, предложить тебе что-то напрямую, минуя меня, посеять раздор между союзниками.

— Не выйдет, — отрезала Ярослава.

— Знаю. Но он может этого не понимать.

Княжна сделала глоток вина и поставила бокал на каминную полку. Её движения были резкими, напряжёнными, выдавая внутреннее волнение, которое она старалась скрыть.

— Чего ты хочешь? — спросил я прямо. — Идти или нет? Решение за тобой.

Она помолчала, глядя в огонь. Потом подняла на меня глаза — спокойные, расчётливые. Взгляд командира, а не обиженной девочки.

— Хочу услышать, что он предложит, — сказала она. — Новая информация порой даёт неожиданные козыри для дальнейших ходов. Даже если его предложение окажется дерьмом, я буду знать, как далеко он готов зайти, чего боится, на что рассчитывает.

Я кивнул, не скрывая одобрения. Она не давала эмоциям застилать глаза — ненависть к убийце отца не мешала ей думать стратегически.

— Тогда идём.

Вскоре слуга вёл нас по коридорам дворца Голицыных — мимо портретов предков в тяжёлых рамах, мимо ваз с живыми цветами, мимо неприметных охранников, которые смотрели сквозь нас с профессиональным безразличием. Шереметьев, как выяснилось, попросил у князя помещение для приватной беседы, представив это как попытку загладить инцидент на балу.

Комната оказалась небольшой гостиной в гостевом крыле. Два кресла, диван, низкий столик с графином и бокалами. Тяжёлые шторы задёрнуты, светокамни в канделябрах отбрасывают мягкий свет. Обстановка располагала к доверительной беседе, но я не собирался расслабляться.

Павел Никитич Шереметьев поднялся нам навстречу. Высокий, поджарый, с ледяными глазами и безупречной осанкой. Десять лет назад он ударил своего господина в спину, а теперь стоял перед нами, изображая радушного хозяина.

— Прохор Игнатьевич, Ярослава Фёдоровна, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, — благодарю, что приняли моё приглашение.

Ярослава молчала. Её лицо превратилось в маску — ни единой эмоции, только холодное презрение в глазах.

— Перейдём к делу, — сказал я, присаживаясь в предложенное кресло. — Время позднее.

Шереметьев кивнул, словно ожидал такого начала. Его пальцы чуть дрогнули — единственный признак нервозности, который он не сумел скрыть.

— Разумеется. Я хотел бы урегулировать наши разногласия.

— Разногласия? — голос Ярославы резанул воздух, как клинок. — Интересный выбор слова для убийства моего отца.

Узурпатор не вздрогнул, но я заметил, как напряглись мышцы его челюсти.

— Княжна, события десятилетней давности, — он сделал паузу, подбирая слова, — были трагическими для всех вовлечённых сторон. Я не прошу вас простить. Я предлагаю разумный компромисс.

— Говорите, — бросил я.

Шереметьев выпрямился, собирая остатки достоинства.

— Первое: отмена награды за голову княжны Засекиной — полная и безоговорочная. Второе: публичные извинения через глашатаев Ярославского княжества за некорректные формулировки в отношении её семьи. Третье: возврат личного имущества рода Засекиных, которое было конфисковано после смены власти.

Он замолчал, ожидая реакции.

Я мысленно анализировал услышанное. В первую очередь я понял главное: Шереметьев реально испугался после нашей конфронтации на балу. Я показал, что не боюсь открытого конфликта и готов воевать. Я не пустая угроза — я уже действительно казнил узурпатора Сабурова, разбив его армию. Война с Владимиром — это война, которую Ярославль скорее всего не выиграет. Павел Никитич понимал всё это и решил, что лучше договориться сейчас, пока ещё есть что нам предложить.

Ярослава презрительно фыркнула.

— Если это всё, мы пойдём.

Шереметьев побледнел. Он даже не успел дойти до того, что хотел получить взамен, а его первый вариант уже отвергли. Я видел, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Есть расширенное предложение, — его голос чуть дрогнул. — Всё вышеперечисленное, плюс официальное наделение вас титулом графини с полным признанием вашего статуса аристократки. Земельная вотчина в Ярославском княжестве — плодородные земли возле Красного Холма. Финансовая компенсация за годы изгнания.

Понятно, таким образом, княжна больше не будет беглянкой без кола и двора. У неё появится земли, официальный титул, доход и законный статус.

Шереметьев готов был торговаться, и это означало, что он действительно в панике. Узурпатор, который десять лет держал власть железной хваткой, теперь суетился, как купец на базаре, пытающийся сбыть залежалый товар.

Я заметил, как Ярослава чуть наклонила голову, прислушиваясь. Это предложение было уже весомее, и она это понимала.

— И что вы хотите взамен? — спросила Засекина, её голос звучал ровно, без прежнего презрения.