Чтение онлайн

— Ваш публичный отказ от претензий на ярославский престол, — Шереметьев заговорил быстрее, чувствуя, что его слушают. — Гарантии ненападения со стороны Владимирского княжества. Публичный отказ князя Платонова поддерживать притязания Засекиных на трон. И признание меня законным князем Ярославским от вас обоих.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Выражение лица Ярославы изменилось. Прежнее ледяное презрение сменилось чем-то иным — она задумалась, и это было заметно. Графиня с собственными землями — это уже не изгнанница с отрядом наёмников. Реальные активы, реальное положение в обществе, законный статус вместо клейма беглянки с ценой за голову. Предложение было весомым, и Засекина это понимала.

Я видел, как она взвешивает услышанное — не отмахнулась сразу, как от первого предложения. Однако потом её губы дрогнули в усмешке, холодной и острой.

— Вы предлагаете мне графский титул взамен княжеского, — произнесла она негромко. — Клочок земли у Красного Холма взамен целого княжества. И за это я должна признать вас законным правителем и отказаться от всех претензий? — она чуть наклонила голову, разглядывая узурпатора так, словно тот был насекомым под лупой. — Вы либо считаете меня дурой, либо сам не понимаете, насколько слаба ваша позиция.

Шереметьев побледнел. Я видел, как он судорожно сглотнул, как заметались его глаза. Второй вариант провалился, и теперь ему оставалось либо уйти ни с чем, либо выложить последний козырь.

Он решил пойти ва-банк.

— Есть третий вариант, — голос узурпатора звучал глухо, почти через силу. — Всё вышеперечисленное плюс признание княжны Засекиной моей наследницей. Если я умру без прямых потомков — а у меня нет детей, и, — он запнулся, — лекари подтвердили, что не будет.

Я невольно приподнял бровь. Шереметьев только что признался в бесплодии — немыслимое унижение для главы целого княжества. Он фактически предлагал отложенную капитуляцию.

— Трон, который вы украли у моего отца, — медленно произнесла Ярослава, — вернётся ко мне после вашей смерти. Такого ваше предложение?

— Да.

Я молча анализировал ситуацию. Шереметьев хотел доправить до своей смерти, а после этого ему было всё равно, кто займёт трон. По сути, предложение было весомым: титул, земли, официальный статус наследницы. Но проблема заключалась в другом — Шереметьев жил в старой парадигме, где один князь владеет одним княжеством и это предел его амбиций. Он не понимал, что правила уже изменились, что Ярослава больше не одинокая изгнанница, мечтающая вернуть родовое гнездо, что за ней стоит сила, способная перекроить карту Содружества.

И всё же передо мной вставала дилемма. Я обещал вернуть ей княжество, а предложенное — это не княжество, во всяком случае не сейчас. Я публично назвал Шереметьева узурпатором, и договариваться с ним означало отступление от собственных слов. Но война с Ярославлем сейчас означала бы отвлечение ресурсов от других проблем: Гильдия Целителей ещё не добита, Гаврилов Посад нужно восстанавливать, Угрюм перестраивать…

Решение должно быть за Ярославой — это её месть, её трон, её выбор. Но если она примет предложение, как это скажется на моей репутации? Князь Платонов, который сначала публично клеймит узурпатора, а потом торгуется с ним за столом переговоров?..

Ярослава молчала, и тишина в комнате становилась всё гуще с каждым мгновением.

Шереметьев предлагал ей то, чего она хотела. Трон Ярославского княжества — пусть не сейчас, но в обозримом будущем. Земли, титул, законный статус вместо позорного клейма беглянки. Всё это можно было получить без единой капли крови, просто подождав, пока узурпатор умрёт своей смертью.

Но можно ли ему верить?

Княжна смотрела на эту мокрицу в человеческом обличье и пыталась понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Он действительно не может иметь детей, или это лишь уловка, попытка выбить себе время для подготовки к неизбежному конфликту? А даже если Шереметьев и вправду бесплоден, это ничего не значит. После его смерти трон может достаться какому-нибудь предприимчивому советнику, жене, любовнице или дальнему родственнику, которого узурпатор объявит наследником в последний момент. И тогда за княжество всё равно придётся воевать, только годы будут потеряны, а она постареет, ослабнет, растеряет союзников.

Принять его предложение — означает простить врага за содеянное? Или это всего лишь прагматизм, холодный расчёт, которому её учила жизнь наёмницы?

Отказать — сохранить право на месть. Но получит ли она когда-нибудь больше, чем предлагают сейчас?

Княжество — это её детство. Длинные коридоры дворца, по которым она бегала босиком, вызывая недовольство нянек. Отцовский кабинет, пропахший табаком и старыми книгами, где она сидела на коленях у папы, пока тот разбирал государственные бумаги. Мамин сад с розами, которые цвели всё лето, наполняя воздух сладким ароматом. Уроки фехтования во дворе, когда отец лично учил её держать клинок, приговаривая, что княжна должна уметь защитить себя не хуже любого воина.

Всё это можно вернуть. Реально, осязаемо. Нужно лишь подождать и принять подачку из рук убийцы.

Но принять что-либо от этого человека?..

Засекина смотрела на Шереметьева и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна ненависти — густая, удушающая, та самая, что держала её на плаву все эти годы.

Насколько проще было бы убить его прямо сейчас. Один удар — и десять лет ожидания закончатся. Он сидит в трёх шагах от неё, без охраны, без оружия, самоуверенный в своей неприкосновенности. Ярослава могла бы вскрыть ему глотку прежде, чем он успел бы моргнуть.

Но сделать это здесь, в доме Голицына, означало нанести страшное оскорбление хозяину, растоптать священные законы гостеприимства. А ещё хуже — подставить Прохора. Он встанет на её сторону, она знала это без тени сомнения. Встанет и разрушит отношения с союзником, который ему нужен. Ради неё. Потому что такой он человек.

И именно поэтому она не могла себе этого позволить. Не по отношению к тому, кто стал ей дорог больше собственной мести.

Вместо того, чтобы фокусироваться на несбыточных мечтах, княжна попыталась разобраться в собственных мотивах, заглянуть под маску, которую носила так долго, что та почти срослась с ней. Что движет ею на самом деле? Жажда справедливости оттого, что преступник должен понести наказание, а не откупиться? Или нечто менее благородное — расчёт на то, что рядом с Прохором она получит всё и сразу, без унизительного ожидания чужой смерти?..

Она вспомнила мать — бледную, исхудавшую, лежащую на кровати в крошечной комнатке съёмной квартиры в Твери. Она угасала на глазах, и никакие целители не могли помочь, потому что лечить было нечего. Она просто не хотела жить без мужа. «Не дай мести сожрать тебя изнутри, как сожрала меня скорбь, — прошептала мать за день до смерти. — Обещай мне, доченька».

Ярослава обещала. И нарушила обещание в тот же день, когда закрыла матери глаза.

Она вспомнила отца — его громкий, раскатистый смех, которым он смеялся, когда слушал от слуг о её проказах. Тот же смех она услышала в последние секунды его жизни, когда он лежал с кинжалом в спине, а Шереметьев наклонился к нему и что-то прошептал. Отец засмеялся тогда…

— Что вы ему сказали? — голос Ярославы прозвучал неожиданно даже для неё самой.

Шереметьев вздрогнул, и она увидела, как расширились его зрачки.

— Простите?

— Моему отцу. Перед тем, как добили его, — княжна наклонилась через журнальный столик, отделявший кресла друг от друга, и узурпатор непроизвольно вжался в спинку. — Вы наклонились и что-то прошептали ему на ухо. Что именно? Я хочу знать.

Шереметьев облизнул губы, и Засекина заметила капельки пота, выступившие на его висках.