Чтение онлайн

Терехов открыл рот, хватая воздух, как рыба, но Голицын не дал ему вставить ни слова.

— И последнее. У вас есть месяц, чтобы отречься от престола в пользу любого члена вашего рода, который не замешан в ваших преступлениях. В противном случае Московский Бастион объявит Мурому войну.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая. Голицын наблюдал, как краска сходит с лица муромского князя, как дрожат его руки, как мёртвые глаза впервые за весь разговор оживают — страхом.

— Вы… вы не посмеете, — прошептал Терехов. — Это безумие. Другие князья…

— Другие князья хорошо знакомы с вашим досье, — холодно ответил Голицын. — Никто не встанет на вашу сторону.

Дмитрий Валерьянович откинулся в кресле, чувствуя странное удовлетворение. Это не было справедливостью — он понимал это отчётливо. Терехов заслуживал наказания, но не такого сурового. Однако Строганов оставался недосягаем, и кто-то должен был заплатить за это.

— Аудиенция окончена, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать. Мой секретарь проводит вас.

Терехов стоял неподвижно ещё несколько секунд, словно не мог поверить в происходящее. Потом его плечи опустились, и он побрёл к двери — сломленный, раздавленный, наконец-то осознавший глубину пропасти, в которую провалился.

Когда дверь закрылась, Голицын долго смотрел в пустоту. Месть была неполной, суррогатной, но всё же — местью.

— Твоя очередь придёт, Герасим, — прошептал он в тишину кабинета. — Рано или поздно.

Новость разлетелась по Москве быстрее, чем утренний ветер разносит запах свежего хлеба из пекарен. К завтраку о ночном разговоре с Шереметьевым не знал разве что ленивый, и я ломал голову над тем, кто мог слить информацию.

Ярослава всё отрицала, и я ей верил. Она не из тех, кто станет трепать языком о подобных вещах, тем более когда речь идёт о её злейшем враге. Шереметьеву огласка была невыгодна вдвойне — признание в бесплодии для правителя княжества равносильно политическому самоубийству. Борьба за престолонаследие после смерти бездетного монарха развалила не один десяток успешных государств, и ярославская знать наверняка уже точит ножи, прикидывая, кому достанется трон после смерти узурпатора.

Оставался единственный логичный вариант — кто-то подслушивал беседу. Учитывая, что разговор происходил во дворце Голицына, в гостевом крыле, оборудованном по последнему слову магической безопасности, подслушивать мог только один человек. Точнее, его служба безопасности.

Я прошёлся по комнате, обдумывая последствия. Дмитрий Валерьянович вёл какую-то свою игру, и публикация компрометирующей Шереметьева информации была частью этой игры. Возможно, он хотел ослабить ярославского князя перед союзниками. Возможно, мстил за какие-то старые обиды. В любом случае, Голицын только что нажил себе смертельного врага в лице Шереметьева — тот не простит подобного унижения.

Реакции на новость были предсказуемы в своём разнообразии.

Князь Оболенский при встрече за завтраком одобрительно кивнул Ярославе:

— Следует отдать должное вашей смелости, — произнёс он негромко, так, чтобы слышали только мы, — и принципиальности. Я всегда говорил, что Засекины — люди чести.

Княгиня Варвара Разумовская, прислала короткое сообщение через магофон: «Горжусь тобой, подружка, ты поступила правильно».

Нейтральные наблюдатели были менее восторженны. Князь Потёмкин, которого я заметил в коридоре, покачал головой с выражением снисходительного сожаления.

— Глупо, — услышал я обрывок его разговора с каким-то боярином. — Отказаться от богатства и власти ради принципов. Молодость, молодость…

Михаил Посадник, глава совета купцов Великого Новгорода, оказавшийся в Москве по торговым делам, высказался в том же духе, хотя и более дипломатично:

— Княжна Засекина, безусловно, женщина выдающихся достоинств, но в политике эмоции — плохой советчик.

Князь Мамлеев из Казани просто пожал плечами, когда кто-то упомянул эту тему в его присутствии. Для него это была чужая история, не затрагивающая интересов его княжества.

Враги не скрывали злорадства. Князь Щербатов, давний союзник Шереметьева, громко заявил в Александровском зале:

— Высокомерие до добра не доводит. Она ещё пожалеет о своём решении.

Сторонники Терехова, несмотря на вчерашний разгром их патрона, шептались по углам, предрекая Ярославе скорую гибель. Кто-то из них даже осмелился сказать это вслух, но быстро замолк, поймав мой взгляд.

О реакции самого Шереметьева ходили противоречивые слухи. Одни говорили, что он в ярости разбил зеркало в своих покоях. Другие — что он сидит, запершись в комнате, и не принимает никого. Третьи утверждали, что узурпатор уже покинул Москву, не дожидаясь окончания праздничной недели.

Истина, вероятно, лежала где-то посередине. Шереметьев предложил щедрые условия — титул, земли, даже престол после своей смерти — и получил плевок в лицо. Для человека его склада это было невыносимым унижением. Война между ним и Ярославой стала неизбежной, но не сейчас. Он будет готовиться, собирать силы, искать союзников.

Я набрал номер Коршунова.

— Родион, — сказал я без предисловий, — усиль разведку в Ярославле. Шереметьев наверняка готовит ответный удар. Хочу знать о каждом его шаге, каждой встрече, каждом чихе.

— Так точно, Прохор Игнатич, — отозвался глава разведки. — Уже работаем. Мои соколики докладывают, что этот мерзавец даже на завтрак не явился. Дурной знак, ядрёна-матрёна.

— Следи за ним. И за Щербатовым тоже — эти двое могут объединиться.

— Будет сделано.

Заключительный бал праздничной недели был событием, которого ждали все — от высшей знати до прислуги, сновавшей между гостями с подносами. Александровский зал сиял тысячами свечей, отражавшихся в позолоте колонн и хрустале люстр. Оркестр играл что-то торжественное, пары кружились в танце, а вдоль стен выстроились группы аристократов, обсуждавших политику, сделки и, разумеется, сплетни.

Я стоял у колонны, наблюдая за этим великолепием, когда ко мне подошёл очередной проситель. За последний час их было не меньше дюжины — и все с одной целью.

— Ваша Светлость, — начал пожилой боярин с пышными седыми бакенбардами, — позвольте представить вам мою племянницу Анну. Она окончила Московскую академию с отличием, владеет тремя языками, и её приданое составляет…

— Благодарю за честь, — перебил я, уже зная, что последует дальше, — но вынужден отклонить ваше предложение.