Чтение онлайн

Екатерина поднялась и направилась к двери, не добавив ни слова. Она знала, что лучший способ закрепить урок — не пережимать.

Василиса нашла Сигурда у восточных ворот, где он разговаривал с командиром утреннего патруля. Вчерашнее празднование на площади Угрюма затянулось далеко за полночь, и голова до сих пор побаливала от крепкой медовухи, которую бабка Агафья варила по своему тайному рецепту. Кронпринц, впрочем, выглядел так, словно вчера лёг в десять вечера и проспал положенные восемь часов. Ни тени усталости на обветренном лице, ни покрасневших глаз.

Шведская порода, подумала Голицына с лёгкой завистью, оправляя воротник охотничьей куртки. На левой скуле Эрикссона белел знакомый тонкий шрам, а на тыльной стороне правой ладони виднелись розоватые следы ожогов, ещё не до конца затянувшихся после взрыва в лаборатории. Василиса поймала себя на том, что смотрит на эти следы дольше, чем следовало, и отвела взгляд.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал Сигурд, едва она подошла. Северный акцент превращал его русскую речь в нечто непривычно мелодичное, растягивая гласные и смягчая согласные. — Нашёл во время патрулирования. Ты такого ещё не видела.

— Ты каждый раз обещаешь мне что-то невиданное, — Василиса приподняла бровь, скрывая любопытство за напускной иронией. — В прошлый раз это оказался пень в форме гриба. До этого — «идеальное место для рыбалки», где от комаров было не продохнуть.

— Пень был хорош, — возразил Эрикссон с непробиваемой серьёзностью. — А комары закаляют характер.

Голицына фыркнула. Четвёртое свидание подряд, и каждое начиналось одинаково: Сигурд появлялся с видом заговорщика, тащил её куда-нибудь за стены и с серьёзным лицом демонстрировал что-нибудь, от чего на юге пожали бы плечами, а для северянина это было высшим проявлением романтики. Ни цветов, ни стихов, ни вычурных комплиментов. Красивое место и личный разговор. Василиса давно перестала сравнивать Сигурда с теми кавалерами, которых подсовывал отец, и приняла шведские ухаживания такими, какими они были. Ведь с ним было хорошо.

Они вышли за ворота и двинулись вдоль опушки леса по узкой тропе, протоптанной сотнями ног местных жителей. Утренний воздух пах хвоей и подсыхающей после ночного дождя землёй. Василиса шагала рядом с Сигурдом, привычно подстраиваясь под его широкий шаг.

За последние два месяца она научилась попадать в его ритм, не задумываясь, так же как научилась читать его молчание, различая задумчивость, беспокойство и ту тихую радость, которую принц выражал едва заметным подрагиванием уголков губ. До взрыва в лаборатории это была лёгкая симпатия, интерес к необычному мужчине, который защитил её честь от Ферзена и Строганова. После взрыва всё изменилось.

Когда Сигурд, повинуясь инстинкту, которого у придворных аристократов не бывает, бросился через всё помещение и накрыл её своим телом, создавая кокон из корней и призрачного каркаса медведя, Василиса увидела в нём ту же породу, что и в Прохоре: человек, который, не задумываясь, закроет собой, тех, кто ему дорог. С одной лишь разницей — Прохор смотрел на неё как на сестру, а Сигурд смотрел на неё так, что сердце пропускало удар.

Двое студентов погибли в тот день. Кронпринц обгорел. Он даже не поморщился, когда целитель снимал обугленные лоскуты с его спины, только спросил, все ли живы. Василиса стояла в дверях лазарета и смотрела на его обожжённую спину, и что-то внутри неё, долго и старательно запертое на замок, распахнулось с такой силой, что защемило в груди.

Тропа нырнула вниз, петляя между валунами, покрытыми мхом, и через четверть часа вывела к обрыву. Скальный уступ выдавался над рекой метра на три, и вид, открывшийся оттуда, заставил Голицыну замедлить шаг. Река изгибалась широкой серебристой лентой, за ней тянулся лес, уходящий к горизонту волнами зелёных и тёмно-бурых крон. Утреннее солнце пробивалось сквозь облака косыми лучами, высвечивая отдельные участки воды и превращая их в расплавленное золото.

— Ладно, — признала Василиса негромко. — Это действительно красиво.

Сигурд кивнул с тем самым едва заметным подрагиванием губ, которое она научилась замечать. Он сел на край уступа, свесив ноги над обрывом, и похлопал ладонью рядом с собой. Княжна села без колебаний, привалившись плечом к его плечу. Две недели назад она ещё выдерживала дистанцию. Теперь в этом не было нужды.

— У нас дома есть место, похоже на это, — начал Сигурд, глядя на реку. — Уступ над фьордом, к западу от замка. Мама водила нас туда, когда мы были маленькие. Эйнар, Свен, я и Эльза.

Василиса молча слушала. Она знала про братьев и сестру. Знала про гибель Эйнара на северной заставе и про увечье Свена. Сигурд рассказал ей об этом ещё в Москве, когда лежал с раздробленным плечом во дворце Голицыных. С тех пор, за долгие вечера в Угрюме, он дополнял картину по кусочкам. Сегодня, кажется, был черёд матери.

— Мама расстилала одеяло на камнях, доставала хлеб и сыр, и мы сидели до заката, — продолжил принц. — Мы с братьями кидали камни в воду. Эйнар всегда побеждал, его камни отскакивали семь или восемь раз. У меня больше четырёх не получалось. Я злился, а он хлопал меня по спине и говорил: «Ты зато деревья понимаешь, малыш. Камни — это моё».

Он замолчал на секунду. Пальцы принца сжались на краю уступа, побелев в костяшках, и тут же расслабились.

— Маму звали Ингрид. Она была фитомантом, как я. Дар перешёл от неё. Она выращивала сад вокруг замка, где даже зимой цвели морозные розы. Белые, с голубой каймой на лепестках. Отец говорил, что это самая бесполезная магия в истории Домена, а она отвечала, что красота — единственное, ради чего стоит колдовать.

Василиса почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она вспомнила собственную мать, её голос, мягкий и тёплый, который с годами начала забывать. Ирина Голицына тоже любила цветы, хотя магией не владела и выращивала их обычным способом — в горшках в оранжерее.

— Когда она заболела, — Сигурд говорил ровно, не повышая голоса и не понижая, как человек, давно привыкший к этой боли, — сад продержался ещё два месяца. Потом розы начали чернеть. Эльза каждое утро выходила поливать их, хотя ей было десять лет и она ничего не понимала в фитомантии. Просто стояла с лейкой и плакала. Я вырастил одну розу заново, уже после похорон. Посадил у входа в замок. Отец ни слова не сказал, только прошёл мимо и положил руку мне на плечо. От человека, который скорее умер бы, чем обнял сына при посторонних, это было больше любых слов.

Василиса накрыла его ладонь своей. Жест, ставший привычным за последние дни, но от которого каждый раз по коже бежали мурашки. Ладонь у Сигурда была широкой и шершавой от мозолей. Василиса провела большим пальцем по краю рубца.

— У моей матери были фиалки в оранжерее, — сказала Голицына, подтянув колени к груди. — Обычные фиалки, без всякой магии. Она говорила, что если в доме есть хоть одно растение, которое живёт благодаря твоим рукам, значит, и ты ещё жива по-настоящему.

Эрикссон посмотрел на неё, и в его серых глазах мелькнуло выражение, которое Василиса знала хорошо. Не жалость, не сочувствие, а узнавание. Как человек, нашедший знакомое слово в чужом языке. Она видела это каждый раз, когда между ними возникало то странное, невесомое чувство совпадения, словно они росли в разных концах мира, но несли внутри одну и ту же тяжесть.