Чтение онлайн

— Состояние?

— Процентов семьдесят пригодны к запуску после расконсервации и профилактики. Остальные потребуют запасных частей, которых здесь нет.

— Что-то возьмём обязательно, но в первую очередь мне нужна не сама техника, — уточнил я, — а документация на неё. Чертежи, допуски, спецификации материалов, технологические карты изготовления. Всё, что позволит воспроизвести эти станки с нуля.

Озолс перестал листать планшет и поднял глаза. Фишер тоже замер. Бирман, единственный из троих, не выказал удивления, только медленно провёл ладонью по седой щетине.

— Вы хотите не просто производство, — произнёс он. — Вы хотите полную цепочку.

— Именно, — подтвердил я. — Станки, которые делают станки. Инструменты, которыми изготавливают инструменты. Всю линейку от сырья до готового изделия. Если я увезу отсюда только чертежи турбин, через пять лет у меня будут красивые рулоны бумаги и ни одной турбины, потому что не на чем их точить, не на чем фрезеровать кожухи и не на чем шлифовать лопатки. Бастионы держат княжества в зависимости не только потому, что прячут чертежи. Чертёж в теории можно украсть, купить, скопировать. Они держат зависимость на том, что без их станков любой чертёж — просто картинка. Мне нужна вся вертикаль. От литейных форм до финишной обработки.

Бирман молчал несколько секунд, глядя на меня так, словно пересчитывал что-то в голове.

— Документация по станочному парку хранится отдельно, в техническом архиве нижнего яруса, — заговорил он наконец. — Я знаю, где именно. Мы с Озолсом туда заглядывали, когда обследовали производственные линии. Там несколько сотен единиц документации: паспорта станков, ремонтные карты, технологические маршруты изготовления деталей. Есть и кое-что поценнее: оригинальные проектные папки на три модели токарных агрегатов, которые Минск выпускал серийно до захвата. Полный цикл: от отливки станины до финальной сборки и калибровки. Если эти папки целы, а я почти уверен, что целы, у вас будет основа для того, чтобы начать выпуск собственных станков.

— Проверь сегодня, — сказал я. — И включи в общий перечень отдельной строкой. Приоритет выше, чем у турбинных чертежей.

Бирман кивнул.

— Одна оговорка, — добавил Озолс, вернувшись к своему планшету. — Часть станков здесь была не минского производства. Гамбургские, берлинские, два агрегата шанхайской работы. На них минской документации не будет. Только паспорта эксплуатации.

— Тогда заберём сами станки, — распорядился я. — Обратная инженерия займёт время, но это лучше, чем ничего.

Фишер записал что-то в блокнот и молча показал Бирману. Тот кивнул.

— Карл, составь полный перечень, — подытожил я. — Четыре колонки: что забираем, что копируем, что фотографируем и отдельно — станочная документация. К вечеру список должен лежать у меня.

— Будет готов раньше, — отозвался кёнигсбержец.

Я обвёл взглядом генераторную. Полвека это всё простояло мёртвым, запечатанным орденскими печатями, пока наверху рыцари топили печи дровами и носили лаванду от вшей. Целый промышленный комплекс, погребённый заживо под слоем фанатизма, а потом тихо реанимированный одним упрямым человеком и его «мертвецами».

Мы прошли дальше, через узкий переход со сводчатым потолком, и оказались в архивном крыле. Здесь уже работали четверо моих людей, вытаскивавших из стальных стеллажей папки с чертежами. Тяжёлые тубусы стояли вдоль стены в два ряда, к каждому крепилась бирка с инвентарным номером и кратким описанием содержимого. Мои люди действовали методично. Один фотографировал каждую бирку перед тем, как снять тубус, второй вёл опись в журнале. Лишнего не брали. Я проверил несколько тубусов выборочно, раскатав чертежи на металлическом столе в центре помещения. Бирман пояснял на ходу: вот спецификация насосных станций, вот протоколы по водоподготовке, вот литейные формы для запасных частей к турбинным лопаткам. Каждая папка содержала десятилетия инженерной мысли, аккуратно подшитой, пронумерованной и заверенной подписями людей, которых давно не было в живых.

Отдельно стоял ящик с образцами, которые Бирман подготовил заранее: контрольные срезы рунных сплавов, эталонные кристаллы для калибровки контуров, набор измерительных инструментов, от которых у Озолса загорелись глаза, когда он впервые их увидел. Малогабаритное, ценное, незаменимое.

— Аккуратнее с кристаллами, — предупредил Карл, заметив, как один из моих людей потянулся к ящику. — Калибровочный набор хранится в определённой последовательности, нарушишь порядок, потом месяц восстанавливать.

Я оставил архивное крыло и поднялся наверх, к свету.

Вторая часть работы требовала другого подхода. Документы и оборудование — вещи, которые можно описать, упаковать и погрузить. С людьми всё сложнее.

Данила свёл меня с тремя старостами из минских деревень, и через них мы за два дня нашли двадцать шесть человек, когда-то работавших на заводах Бастиона до прихода Ордена. Самому младшему из них было за шестьдесят, самому старшему — восемьдесят три. Половина осталась в Минске при Ордене в роли прислуги: убирали казармы, чинили мебель, готовили еду. Рыцари использовали их как обычных слуг, даже не подозревая, что старик, моющий полы в трапезной, когда-то калибровал рунные контуры на тех самых генераторах, что стояли в подвале. Местные благоразумно умалчивали о своей квалификации, чтобы не попасть на костёр. Остальные переселились в окрестные деревни и тихо доживали свой век.

Большинство из них были слишком стары, чтобы стоять у станка по двенадцать часов. Руки тряслись, спины гнулись, глаза видели хуже, чем требовалось для точной работы. Я понимал это с первого взгляда на каждого из них, и они это понимали тоже. Один, бывший мастер литейного цеха, седой и высохший, с узловатыми пальцами, которые он прятал в карманы, сказал прямо: руки уже не те, тонкую работу не потяну. Я ответил, что мне нужны не его руки, а его голова. Старик посмотрел на меня долго, молча, потом спросил, что я имею в виду.

Ответ его вряд ли удивил. У меня имелись чертежи, образцы, оборудование. У меня были инженеры Дитриха с отличной теоретической подготовкой, но в узких областях и без опыта серийного производства. Чтобы запустить промышленность на моих территориях, требовались не десятки мастеров, а сотни. Обученных рабочих, техников, наладчиков, людей, способных прочесть чертёж и воспроизвести по нему деталь. Таких людей у меня не было. Их нужно было вырастить, и для этого нужны были учителя.

Техникумы. Ремесленные школы. Курсы подготовки, вечерние классы, ученичество при мастерских. Старики из Минска были живыми носителями знания, которое нельзя вычитать из чертежа: при какой температуре начинает капризничать этот конкретный сплав, как звучит турбина, когда подшипник разбит на десятую долю миллиметра, почему рунная полоса, нанесённая по одним и тем же чертежам, работает у одного мастера и не работает у другого. Практическое знание, впитанное за годы работы. Знание, которое передаётся только от человека к человеку, от руки к руке, а не через бумагу.

Семеро из двадцати шести передали ремесло детям, а трое — внукам. Не в виде формального обучения, а через то, что передаётся за обеденным столом, в мастерской, между делом: этот сплав плавится при такой-то температуре, эту руну наносят в таком порядке, этот инструмент держат вот так. Обрывки, фрагменты, осколки целой инженерной школы, разбитой полвека назад и рассыпанной по крестьянским избам.

Принудительно я никого не тащил. Предложение было конкретным: должность наставника в техническом училище, очень щедро жалованье, жильё за мой счёт. Для тех, кто ещё мог работать руками, — место мастера на производстве с правом набирать учеников. Для тех, кто уже не мог, — преподавательская ставка, класс, материалы и обязанность передать всё, что знают, следующему поколению. Полвека их знания не были нужны никому. Орден запрещал технологии, белорусские князья не имели ни средств, ни мощностей, чтобы эти знания применить. Старики хранили ремесло по инерции, по привычке, по упрямству, передавая детям то, что казалось бесполезным наследством мёртвой эпохи. Теперь кто-то пришёл и сказал: мне это нужно, и я за это заплачу на вес золота.