Чтение онлайн

Пять месяцев…

В январе мне исполнилось двадцать пять. Слуги в Угрюме по приказу Ярославы устроили для нас тихий романтичный ужин вдвоём, потому что на шумный праздник у неё уже не хватало сил. Живот к тому моменту стал очень заметным даже под свободным платьем, и она двигалась с непривычной осторожностью, придерживая поясницу ладонью, когда думала, что я не смотрю. Через две недели, в конце марта, она, наконец, родит. А пока передо мной стояла задача иного формата.

Пока кёнигсбержец калибровал, мысли мои скользнули назад, перебирая в памяти месяцы, которые привели к этой минуте.

Первые недели, конец октября и ноябрь, были чистым хаосом. Геоманты расчищали подземелья, пробивая завалы, укрепляя своды, выгоняя из камня остатки некроэнергии, въевшейся в породу за три столетия. Рыцари Дитриха, переведённые в рабочие бригады, ворчали глухо и упорно: ковырять камень казалось им не рыцарским делом, и кое-кого приходилось убеждать не словом, а строгим взглядом. Первые партии оборудования из Угрюма застряли на раскисших осенних дорогах, и трёхдневная задержка превратилась в недельную, потому что один из грузовиков умудрился сломать ось на полпути к Гаврилову Посаду, а мастерская, способная заменить узел, лежала за сотни километров. Арсеньев каждый вечер поднимался из подземелий чёрный от каменной пыли, с красными от усталости глазами, и докладывал одно и то же: людей не хватает, материалов не хватает, времени не хватает. Я кивал и отправлял его спать. Наутро он снова спускался вниз.

Третья неделя запомнилась обвалом. Участок коридора в восточном крыле, который казался надёжным, просел при расчистке, и несколько тонн камня обрушились в проход. Слава Всеотцу, никто не пострадал: бригада за пять минут до того ушла на перерыв, и мне не хотелось думать о том, что произошло бы, задержись они чуть дольше. Потеряли сутки на разбор завала. Василиса после этого неделю перепроверяла каждый свод лично, прощупывая его внутреннюю структуру магией, и не успокоилась, пока не прошла все отсеки от входа до дальних коридоров. Я не возражал. Людей у нас было слишком мало, чтобы терять хоть одного по глупости.

В ноябре начался монтаж станков. Бирман и его люди работали по четырнадцать часов в сутки, останавливаясь только на еду и короткий сон. Минские технологи и их потомки, те самые старики и их внуки, оказались на вес золота. Руки их помнили то, чему голова не училась. Один дедок, которому было семьдесят два года, бывший наладчик шлифовального агрегата, выставил станок по уровню быстрее, чем двое молодых инженеров, возившихся с измерительными рейками и пузырьковым уровнем. Старик подошёл, положил ладонь на станину, как кладут руку на плечо старому другу, покрутил регулировочные болты по очереди, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он, и через четверть часа кивнул. Инженеры проверили результат и молча переглянулись.

Станки заработали к концу ноября. В тот же день Бирман выточил первый подшипник для мастерских Арсеньева — сферический, двухрядный, роликовый, с допуском в сотые доли миллиметра между обоймами. Я помнил лицо Максима, когда тот получил деталь. Артефактор повертел подшипник в пальцах, подбросил на ладони, почувствовал вес и баланс. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал. Улыбнулся.

Я понимал, что стоит за этой улыбкой. Пока Бастионы держали нас на голодном пайке, я мог бы лепить такие детали своим даром, не Талантом, поскольку тот создавал лишь оружие. Но это была бы не система, а зависимость. Производство, намертво завязанное на одного человека с даром, которого нельзя скопировать, нельзя масштабировать и нельзя отпустить заниматься чем-то важнее. Каждая деталь, сделанная мной, — это решение, которое я не принял, переговоры, на которых меня не было, армия, которой я не командовал. Мне нужна была не моя магия. Мне требовалась эффективно-работающая индустрия.

Коршунову пришлось легендировать запуск станка и поставку нехватающих позиций в других категориях. Если бы недруги поняли, что мы начали производить запчасти сами, логический вывод о существовании производства был бы неизбежен. Легенда оказалась простой: деталь закупили за большие деньги в Азиатских Бастионах через цепочку посредников, чуть ли не на чёрном рынке. Очевидна ложь, которая не выдержит тщательно проверки, но Потёмкину и иже с ним придётся потратить время, чтобы выяснять на Дальнем Востоке, а не продали ли они чего втёмную ретивому русскому князя в нарушение общих договорённостей?..

В декабре и январе станочный парк вышел на рабочий режим. Два производственных потока текли параллельно, не пересекаясь. Первый закрывал блокаду: подшипники, резцы, шестерни, прецизионные инструменты. Всё то, что месяцами невозможно было купить ни за какие деньги, потому что каждый Бастион отказывал по собственным, якобы независимым основаниям, а сроки отказов подозрительно совпадали. Второй поток готовил будущее: корпуса алхимических реакторов, трубки, клапаны, фланцы, компоненты для оборудования, которое пока негде было подключить. Удавка блокады не исчезла, однако ослабла. Мастерские в Угрюме и Владимире вернулись в строй, шахта Сумеречной стали заработала на полную мощность. Я помнил, как Стремянников впервые за квартал принёс экономическую сводку без пометки «критический дефицит» в графе запчастей.

Подземная литейная печь из цельного камня заработала в декабре, созданная магией Василисы и моей. Первая плавка Реликтового сплава по минской рецептуре далась нелегко. Мастер долго подбирал температурный режим, раз за разом корректируя подачу энергии, прежде чем сплав пошёл стабильно: ровный, без пузырей и каверн, с характерным тёмным блеском, который отличал настоящий подтип Холодного железа от грубых подделок. После этого была отлита первая станина для нового станка. Станок, собранный станком… Замкнутый цикл, о котором я мечтал с того дня, когда впервые произнёс эти слова. Бирман особо не праздновал, но я заметил, как кёнигсбержец выпил стакан водки с другими технологами в их жилом отсеке. За пять месяцев работы это произошло единственный раз.

Генератор стал самым сложным проектом. С января по март на нём сосредоточились лучшие силы. Черновые заготовки для корпуса отливал Владимир: три рейса тяжёлых повозок, замаскированных под обоз с Реликтами, пришли по раскисшим, а потом заледеневшим дорогам. Лопатки ротора в этом время точили на минских станках: двадцать четыре штуки, каждая требовала ювелирной работы. Допуск в десятые доли миллиметра, рунная гравировка на каждой лопатке по калибровочным таблицам, которые пересчитывали минские инженеры, превращая гамбургские чертежи в рабочую документацию для имевшегося оборудования. Я проверял каждую лопатку лично, прежде чем допустить её к сборке, прощупывая металл магией, выискивая микротрещины, раковины, неоднородности в структуре сплава. Две лопатки отбраковал. Бирман не спорил.

Память вернула меня к февральской ночи, к ключевому эпизоду всей стройки.

Я стоял на коленях перед раскрытым корпусом генератора. В правой руке сжимал гравировальный инструмент: тонкий стержень из Сумеречной стали с алмазным наконечником, способный процарапать рунную линию в Реликтовом сплаве. Рядом, на перевёрнутом ящике, Бирман разложил калибровочные таблицы, придавив углы гаечными ключами, чтобы не сворачивались. Фишер сидел чуть поодаль с блокнотом и карандашом, записывая каждую поправку. Ночь, третья смена, в подземелье только мы трое. Светокамни над головой горели ровным белым светом, отбрасывая резкие тени на внутреннюю поверхность корпуса.

Рунная интеграция была сердцем генератора. Без неё передо мной стояла обычная турбина: крутится, вырабатывает энергию, но мало и неэффективно. Руны превращали механическое вращение в магический резонанс, многократно усиливавший выход энергии. Принцип отличался от того, на чём функционировали многие артефакты. Здесь не было схемы «воткнул кристалл, опустошил, заменил пустой на полный». Замкнутый цикл: кристаллы Эссенции запускали турбину первоначальным импульсом, турбина через рунные контуры генерировала магическое поле, поле подпитывало кристаллы, кристаллы снова отдавали энергию турбине. Самоподдерживающийся контур с минимальными потерями. Пять гигантских кристаллов Эссенции при такой схеме обеспечивали работу генератора на месяцы непрерывной работы.