Чтение онлайн

— Разумная осмотрительность, — согласился собеседник. — Однако позвольте предложить вам взглянуть на ситуацию под несколько иным углом.

— Слушаю.

— Зачем разоблачать то, что можно устранить?

Потёмкин выпрямился в кресле. Пальцы, поглаживавшие край стакана, замерли.

— Поясните.

— Публичный скандал в данном случае был бы полумерой, — голос собеседника оставался ровным, почти академичным. — Вы обнародуете данные. Платонов опровергает. Начинается дипломатическая перепалка, которая ни к чему не приводит, а строительство продолжается. Я предлагаю другой сценарий: ложная миграция. Спровоцированная волна нежелательных «гостей», направленная на конкретную территорию. Мануфактура прекращает существование не потому, что её разоблачили, а потому, что её разрушили те самые силы, которые, согласно устоявшейся доктрине, притягиваются концентрацией технологий. Каноническая версия подтверждается, мировой порядок сохраняется, а обломки… обломки можно подобрать, когда осядет пыль.

Несколько секунд Потёмкин молчал. Затем произнёс осторожно, подбирая слова:

— Это довольно смелое допущение. Миграции этих… гостей подчиняются закономерностям, которые мы до сих пор не вполне понимаем. Я имел возможность изучать сей предмет достаточно обстоятельно, и ничто из полученных результатов не указывает на возможность… направленного управления этим процессом.

— Тем не менее такая возможность существует, — произнёс собеседник, и в его голосе прозвучала интонация человека, констатирующего очевидный факт. — Механизм есть. Детали я позволю себе сохранить в тайне. Сейчас лишь важно определиться с принципиальным решением.

Илларион Фаддеевич встал и подошёл к окну. Ночной Смоленск тянулся за стеклом россыпью жёлтых и белых огней, перечёркнутых тёмными провалами парков и скверов, а над всем этим нависала подсвеченная громада кремля, похожая на корону, надетую на макушку холма

Суворин, действуя от его имени, предложил Платонову покровительство Смоленска. Вежливое, взаимовыгодное, сформулированное безупречно. «Образовательный мост» и статус «негласного друга» в обмен на лояльность с таким же аккуратным предупреждением о том, что бывает с теми, кто отвергает протянутую руку. Молодой князь отказал, заявив, что готов к партнёрству, но не к вассалитету. Словно разницу между первым и вторым можно было провести одной фразой. Потом информационная кампания: Суворин выставил Платонова «новым Чингисханом» через подконтрольные каналы. Экстренный совет князей, голосование по осуждению аннексии Мурома. Потёмкин лично дирижировал процессом. И когда всё шло по расписанию, Платонов в прямом эфире упомянул эксперименты над Бездушными на полигоне, о котором знали единицы. Голосование закончилось расколом четыре на четыре, коалиция рассыпалась, и Илларион Фаддеевич впервые за долгие годы почувствовал, что противник оказался на шаг впереди.

Свадьба Платонова во Владимире. Кирилл просил взять его с собой — настойчиво, с непривычным для него упрямством, приводил доводы: «дипломатический опыт», «расширение кругозора», «я наследник, мне положено присутствовать на таких мероприятиях». Потёмкин отказал, не вдаваясь в объяснения. Причина была проста: он не хотел, чтобы сын оказался в одном зале с Платоновым. Не хотел видеть, как Кирилл будет смотреть на владимирского наглеца — с восхищением, которое молодые люди испытывают к тем, кто делает то, что они сами хотели бы, но не решаются.

Произошёл разговор в полутьме. Потёмкин указал на зависимость четырёх территорий от технологических поставок, предложил посредничество в обход блокады. Второй отказ, столь же прямой, как и первый. А в конце беседы молодой князь, глядя в глаза, пообещал однажды явиться в Смоленский Бастион без приглашения, чтобы лично спросить за «мерзость» на полигоне «Чёрная Верста». Пообещал без гнева, с той будничной конкретностью, которая свойственна людям, привыкшим исполнять сказанное.

Потёмкин вернулся к столу и сел, машинально пригладив аккуратную бородку.

Если рассуждать здраво, Бастион в Гавриловом Посаде не создавал прямой угрозы Смоленску. Смоленск являлся медиацентром, его сила заключалась в контроле над информационными потоками, и Платонов на этот рынок со своей вшивой провинциальной газетёнкой не полезет. Военной угрозы тоже не просматривалось: тысяча километров между ними, разные сферы влияния. Платонов даже на свадьбу пригласил, подчёркивая готовность к нормальным отношениям. Демидовы и Яковлев воевали с ним и в итоге отступили, первые, правда, после загадочного инфаркта старого патриарха. Арсений Воронцов после гибели отца и брата пошёл на мировую, и его никто не тронул, а Германн Воронцов, родной брат Арсения, вместе с дочерью Полиной давно входили в ближний круг владимирского князя. Платонов был договороспособен. С ним в теории можно было найти общий язык.

В теории.

Илларион Фаддеевич налил воды из графина и сделал глоток. Следовало признать то, от чего он отворачивался последние месяцы. Конфликт с Платоновым давно перерос из делового противостояния в нечто личное. Владимирский выскочка посмел отказаться от роли, которую Потёмкин ему отвёл, и отказался не единожды, а дважды. Посмел претендовать не на место талантливого протеже, а на место игрока. А потом на свадьбе, глядя в глаза человеку, чей род правил Смоленском веками, пообещал прийти и «спросить с него за эту мерзость». Как спрашивают с зарвавшегося боярина, с проворовавшегося управляющего, с провинившегося подчинённого, которого вызвали на ковёр.

Сам факт того, что кто-то заявил о праве спросить с Потёмкина, означал, что этот кто-то считает себя вправе требовать ответа. А право требовать ответа принадлежит тому, кто стоит выше. Не равному, не партнёру, не соседу по политической карте. Тому, кто стоит над тобой и может позволить себе вершить суд. Платонов одной репликой, произнесённой за бокалом на собственной свадьбе, присвоил себе роль арбитра, а князя Смоленского определил в положение зависимого человека, обязанного держать ответ. Не пригрозил войной, не пообещал отомстить. Пообещал спросить. И в этой фразе звучало нечто куда более оскорбительное, чем прямая угроза, потому что угрожают равному, а спрашивают с нижестоящего.

Никто в Содружестве не стоял выше Иллариона Фаддеевича Потёмкина. Ни один князь, ни один глава Бастиона, ни один магнат. И уже точно не мальчишка, который два года назад сидел в глухой деревне на краю Пограничья, управляя дюжиной пьяных мужиков и стадом коров, а теперь вообразил себя фигурой, имеющей право решать судьбу князя Смоленского!

Нерационально? Безусловно. Потёмкин всю жизнь выстраивал репутацию человека, действующего исключительно из прагматизма, и, обнаружив в себе обычную злобу уязвлённого самолюбия, испытывал неприятное чувство, похожее на брезгливость к самому себе. Тем не менее Илларион Фаддеевич хотел видеть, как рассыпается в прах всё, что построил этот молодой наглец.

Была и вторая причина, более прозаичная. Враги Прохора Платонова имели свойство… покидать сцену. Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов. Четыре князя, вставшие на пути владимирского выскочки, и все сошли с дистанции в течение двух лет. Если позволить Платонову закончить строительство, накопить ресурсы и укрепить позиции, его обещание из риторической фигуры превратится в оперативный план. Устранять угрозу следовало до того, как она обретёт возможность материализоваться.

— Я принимаю ваше предложение, — произнёс Потёмкин в магофон, и голос его прозвучал ровно, деловито. Так, как звучал всегда, когда он санкционировал решения, последствия которых предпочитал формулировать обтекаемо.

Жребий брошен, как говорил Цезарь.

— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич, — ответил собеседник. — Я направлю к вам доверенного человека в течение недели. Он изложит механику и согласует детали. Подготовьте всё, чем располагаете по вашему… полигону. Результаты ваших исследований окажутся весьма кстати.

— С радостью.

— И ещё одно, — голос собеседника чуть понизился. — В этот раз обойдёмся без лишних посредников. Чем короче цепочка, тем меньше вероятность обнаружить в ней слабое звено.