Чтение онлайн

Маршал вернулся в кабинет и снова взялся за магофон, отправив ещё два сообщения Молчанову и Платонову, соответственно: «Интенсивность атак нарастает. Нападения две ночи подряд, характер ударов меняется. Это не стая. Прошу подкреплений и указаний».

Он положил магофон на стол и подошёл к окну. Внизу, во дворе монастыря, рыцари и Стрельцы занимали боевые позиции. Смешанные группы двигались слаженно — рыцари на стены, стрелки к амбразурам, резерв в центральном дворе. Новая каменная секция на северном участке стены блестела свежей кладкой, крепкая, чистая, ровная. Хорошо, что успели. Вчера, с деревянным частоколом вместо камня, потери были бы больше. Завтра могло прийти что-то крупнее, чем два десятка Бздыхов.

И каменная стена окажется недостаточной.

Схватки начались в четвёртом часу утра.

Я проснулся от того, что Ярослава стиснула мою руку так, что хрустнули суставы. Она сидела на краю кровати, выпрямив спину, и дышала короткими рваными вдохами, вцепившись пальцами в моё запястье. Лицо её побелело, медно-рыжие волосы, расплетённые на ночь, прилипли ко лбу, а серо-голубые глаза смотрели прямо перед собой с выражением сосредоточенной злости, которое я привык видеть на поле боя.

— Рано, — выдавила она сквозь зубы. — Пока рано.

Я послал за Световым. Целитель прибежал через пять минут, босой, в наброшенном на плечи халате, с саквояжем в одной руке и амулетом диагностики в другой. Осмотр занял две минуты. Светов поднял голову, встретил мой взгляд и произнёс ровным профессиональным голосом:

— Всё в порядке, Ваша Светлость. Шейка раскрывается. Роды начались.

— Я знаю, что роды начались, — огрызнулась Ярослава, перехватывая деревянную спинку кровати побелевшими пальцами. — Мне нужен не диагноз, а подушка под спину. И уберите от меня этот амулет, от него фонит.

Светов послушно убрал артефакт и подложил подушку. Я пододвинул стул к изголовью и сел.

Прошёл час. Потом второй. Схватки приходили волнами с интервалом в семь-восемь минут, каждый раз заставляя Ярославу стискивать зубы и вцепляться в ближайший предмет. Чаще всего ближайшим предметом оказывалась моя рука. За два часа я перестал чувствовать пальцы на левой кисти, и эта мелкая деталь с кристальной ясностью показала мне границы моего могущества.

Я мог расколоть крепостную стену Сейсмическим импульсом. Мог перехватить контроль над заклинанием вражеского мага. Мог метнуть полутонный валун на сотню шагов и вогнать клинок из Сумеречной стали в череп Кощея. Всё это я проделывал неоднократно и мог бы повторить прямо сейчас, не задумываясь. Единственное, чего я не мог, это облегчить боль женщины, рожавшей моего ребёнка. Я сидел рядом, и моё присутствие успокаивало Ярославу, и это было единственное, чем я мог реально помочь.

Между схватками жена ненадолго расслаблялась, откидывалась на подушки и закрывала глаза. Передышки длились несколько минут, и за это время Ярослава успевала вернуть себе привычное выражение лица: насмешливое, острое, готовое к бою. Собственная беспомощность бесила её сильнее боли. Я видел это по тому, как она сжимала челюсти и как поблёскивали её глаза в полумраке спальни.

— Принеси мне отчёт Крылова по Ярославлю, — попросила она во время очередной передышки.

Я посмотрел на неё. Ярослава выдержала мой взгляд с невозмутимостью, которая далась ей, подозреваю, непросто.

— Всё равно не сплю, — добавила она, перехватив подушку поудобнее.

— Крылов подождёт.

— Хоть отвлекусь, — охрипшим голосом парировала она.

Я встал, нашёл на письменном столе нужную папку и передал жене. Ярослава раскрыла её на коленях и принялась читать, водя пальцем по строчкам, пока Светов проверял пульс и шёпотом отсчитывал интервалы между схватками.

Хильда рожала так же. Тысячу лет назад моя первая жена бесилась от кудахтанья повитухи и потребовала, чтобы ей принесли перо и пергамент, потому что хотела дописать начатое письмо. Я тогда сидел на похожем стуле и чувствовал себя так же бесполезно. Некоторые вещи не меняются даже за тысячу лет.

Стук в дверь раздался около семи утра. Тихий и осторожный.

Я поднялся, бросил взгляд на Ярославу. Она сосредоточенно изучала отчёт, прикусив нижнюю губу и хмурясь. Вышел в коридор и прикрыл дверь.

Родион стоял у стены, выпрямившись по-военному. Под мышкой он держал тонкую кожаную папку.

— Прошу прощения за беспокойство в ранний час, Прохор Игнатич, — произнёс Коршунов негромко, покосившись на закрытую дверь спальни. — Новости по семьям инженеров.

Я кивнул и повёл его в кабинет через коридор. Сел за стол, Родион остался стоять. Привычка, от которой не сумел отучиться.

— Вышли на семерых из шестидесяти восьми, — начал Коршунов, раскрывая папку. — Две семьи в Ливонии: Озолс и Фишер. Одна в Пруссии: семья Курта Нойманна. Четыре в Речи Посполитой и германских землях.

Он положил на стол лист с именами, адресами и пометками на полях.

— Результаты неоднозначные, — продолжил барон, который никак не мог привыкнуть к своему новому статусу, переложив папку в другую руку. — Жена Озолса согласилась ехать. Женщина практичная, у неё двое детей, один болеет, с деньгами туго, а тут ей обещают мужа, дом и жалование. Собирает вещи, готова выехать на днях.

— Фишер?

Коршунов качнул головой.

— Мать отказалась. Старуха семидесяти двух лет, глухая на одно ухо. Агент представился посредником, передал письмо сына. Она прочитала, заплакала и сказала: «Не мучайте старуху, мой мальчик мёртв». Письмо не убедило. Нужен голос. Я планировал устроить их разговор по магофону, но Фишер был на смене. Не удалось состыковать.

— Пусть Фишер позвонит матери сам. Голос сделает то, чего не сделает бумага.

Родион кивнул и отметил что-то в папке.

— С семьёй Курта проще: жена и тесть живут в пригороде Берлина. Жена готова выехать, тесть упирается, не хочет бросать мастерскую. Работаем.

— Дальше.

Разведчик перевернул страницу и помрачнел.

— Жена одного из техников, Бруно Хайнце, фрезеровщика из второго цеха, вышла замуж повторно два года назад. Живёт в Дрездене с новым мужем и ребёнком от первого брака.

Я откинулся в кресле, потёр переносицу. Предвидел подобное, но легче от этого не стало. Человек сидел в подземелье, точил детали для генератора, надеялся, что его ждут, но, увы, жизнь не стоит на месте. Нормальная человеческая реакция. Винить некого.

— Хайнце пока не говорить, — решил я. — Сначала разберёмся, что можно сделать. Ребёнок от Бруно?

— От него. Мальчик, пять лет.

— Ребёнок имеет право знать отца. Когда обнародуем Бастион, Хайнце сможет связаться с бывшей женой сам. До тех пор пусть работает спокойно. Одним разбитым сердцем из шестидесяти восьми мы ещё можем управлять. Семью десятками — нет.

Коршунов сделал пометку и перешёл к логистике. Вывоз семей из Ливонии и Пруссии требовал координации с агентурной сетью, которая и без того работала на пределе. Любой выезд семьи ценного специалиста мог привлечь ненужное внимание.