Чтение онлайн

Указы, касавшиеся Кана и его соратников, отменили; в спешке разжалованных чиновников восстановили в правах; негодные распоряжения, такие как с предоставлением любому подданному империи права прямого письменного обращения к императору с получением ответа, аннулировали; и радикальный пересмотр критериев императорских испытаний приостановили. На самом деле казалось, что в империю возвращаются старые добрые времена. Западные наблюдатели, не имевшие ни малейшего понятия о том, что реформы затеяла и направила Цыси, зато считавшие, будто, наоборот, возглавил их Кан Ювэй через императора Гуансюя, проявляли завидное единодушие в осуждении вдовствующей императрицы за уничтожение реформаторского движения, просуществовавшего всего лишь 100 дней.

Выставив Цыси перед Западом последним злодеем, Кан попытался убедить заморские правительства применить военную силу ради свержения вдовствующей императрицы и восстановления на троне императора Гуансюя. В Японии он вел переговоры с руководством разведывательного ведомства с самого момента прибытия туда, при этом он агитировал оказать помощь в похищении императора и установлении китайского трона на японских штыках, то есть фактического «проведения слияния Великой Азии». Активное участие в этих переговорах принимал пресловутый Би, которого в свое время призвали убить Цыси. Официальную позицию Токио сформулировал сотрудник японской разведки Котаро Муна-ката: «Японское правительство не намерено отправлять вооруженные силы просто так, но, если наступит подходящий момент, оно обязательно окажет помощь даже без вашего обращения за ней».

Стремясь не подпустить к императору Гуансюю освободителей или похитителей, Цыси обложила своего узника плотным кольцом стражи. Его усадьбу Интай на территории Морского дворца снабдили огромными железными замками и запорами, изготовленными по спецзаказу в столице императорским кузнецом. Усадьбу огородили кирпичной стеной, сделавшей ее неприступной со стороны озера. Огромный щитовой затвор, отделявший озеро от внешних вод, проверили и укрепили на предмет того, чтобы нельзя было проникнуть в усадьбу или выбраться из нее вплавь. С наступлением зимы поверхность озера покрыл лед, который по особому распоряжению пробивали, чтобы никто не смог приблизиться к императору пешком через это озеро. У Цыси даже появились страхи по поводу того, что звуки громких ударных инструментов ее приемного сына – барабанов, гонгов и цимбал – могут быть услышаны за пределами дворца и освободители установят место его нахождения и наладят с ним связь. Поэтому она проинструктировала евнухов, присматривавших за его инструментами, предупреждать ее перед тем, как выдавать их хозяину.

Жемчужная наложница императора помогала мужу поддерживать связь с Кан Ювэем через своих евнухов из числа прислуги. Ее усадьба находилась на берегу напротив императорского острова и выходила на него окнами. Теперь береговую сторону ее усадьбы закрыли кирпичной стеной, а ее саму тоже объявили узницей.

Отвратительные серые стены изуродовали даже собственный Летний дворец Цыси. Резиденция Гуансюя в этом дворце под названием Усадьба с нефритовой балюстрадой стояла как раз на берегу озера, и до нее в принципе можно было добраться на лодке или ныряльщикам под водой. Сторону, выходящую фасадом на озеро, по этой причине загородили горой кирпича, следы которой можно обнаружить даже сегодня.

У Цыси возникло стойкое отвращение к своему приемному сыну: он фигурировал участником заговора с целью ее убийства, а она все равно не могла изобличить его. Многие считали его трагическим героем – сторонником реформ, а ее – реакционным и жестоким злодеем. При этом защититься ей было нечем. Чувство горечи и обиды отступало только при просмотре оперы о бессердечном приемном сыне, который довел своих приемных родителей до смерти, но потом его постигло заслуженное наказание в виде чудовищной молнии, выпущенной богом-громовержцем. Цыси эта опера пришлась по душе, и она посмотрела ее много раз. Вдовствующая императрица распорядилась, чтобы оперного приемного сына представляли в образе отпетого мерзавца, а число раскатов грома и разрядов молнии увеличить в пять раз. Чтобы ужас возмездия выглядел и воспринимался на слух еще нагляднее, она к тому же добавила в финальную сцену пугающих богов ветров и бурь. Лишенная возможности на воздаяние по достоинству своему приемному сыну за его подлость Цыси рассчитывала на богов, которые в один прекрасный день его все-таки как следует накажут.

Мысль убить императора Гуансюя вполне могла посетить ее сознание, но она никогда серьезно о таком выходе для себя не задумывалась. Не говоря уже о том, что Цыси боялась гнева Небес, она к тому же не хотела рисковать внутригосударственными и внешнеполитическими последствиями такого поступка. Понятно, что ей приходилось опровергать слухи о том, что императора якобы постепенно убивают или уже умертвили. Без того слабого здоровьем императора после того, как его мир перевернулся с ног на голову, свалил тяжелый недуг. По традиции высшим сановникам представляли отчеты лекарей августейших особ, а в провинции спустили гласный указ с требованием прислать в столицу лучших врачей. Подобные действия рассматривались общественностью как маневры Цыси по подготовке населения к объявлению о кончине императора. Ей пришлось отправить главу внешнеполитического ведомства великого князя Цзина к сэру Клоду Макдональду, чтобы тот попросил данного британского министра помочь «внести ясность». И когда сэр Клод предложил, чтобы посольскому врачу позволили осмотреть императора, великий князь Цзин тут же согласился.

Доктор Детеве из французского посольства приехал в Запретный город 18 октября 1898 года, чтобы обследовать императора Гуансюя. В своем докладе этот доктор подтвердил тот факт, что китайский император на самом деле очень болен. Среди субъективных признаков заболевания он перечислил тошноту и рвоту, одышку, звон в ушах и головокружение. Он отметил неустойчивость ног и колен императора, онемение пальцев, притупление слуха, утрату остроты зрения и болезненные ощущения в области почек. К тому же у императора наблюдалось нарушение мочеиспускания. Французский врач поставил диагноз, состоявший в том, что двадцатисемилетний император страдал нефритом, то есть поражением почек, утративших способность положенным образом очищать его кровь от посторонних примесей и жидкостей. Такие выводы иноземного врача послужили прекращению слухов, однако никто не верил в то, что при таком недуге император Гуансюй утратил способность править империей.

Цыси была кровно заинтересована в том, чтобы ее приемный сын не смог вернуться на свой трон. Повседневные дела, когда ей приходилось принимать его приветствия и ходить на утренние аудиенции с больным императором, служили ей постоянными напоминаниями о преступном сговоре и его роли в нем. Эти ранние ежедневные визиты, лишавшие ее душевного покоя, приходились обычно на пять или шесть часов утра. Император, умывшись, одевшись, приведя в порядок косичку, покурив и позавтракав, должен был в скором времени прибыть в своем паланкине под желтым балдахином с восьмью носильщиками. (Его свита приносила все, что ему могло понадобиться, в том числе ночной горшок.) Когда паланкин императора ставили во дворе рядом с палатами Цыси и объявляли о его прибытии, Цыси садилась прямо, а евнух укладывал на пол желтую парчовую подушку. Император Гуансюй должен был войти, встать коленями на эту подушку и выполнить официальное приветствие императора в адрес вдовствующей императрицы, после чего Цыси говорила: «Прошу ваше величество подняться». Он вставал, подходил к Цыси и спрашивал, как сын своего родителя: «Хорошо ли выспался мой августейший отец? Пришелся ли ему по вкусу вчерашний ужин?» За утвердительными ответами следовали вопросы о его самочувствии, пока в конце ритуала Цыси не говорила: «Выше величество может идти отдыхать». Тут император Гуансюй проходил в другую комнату, где ему предстояло заниматься отчетами чиновников, которые оставила ему Цыси со своими указаниями. В зале для аудиенций они сидели рядом, по бокам располагались специальные императорские гвардейцы, получившие разрешение находиться рядом с троном, одним из которых числился брат Цыси гунцзюэ Гуйсян. Во время аудиенции император говорил редко, а когда раскрывал рот, то ронял короткие, подчас едва различимые на слух вопросы.

Такой заведенный порядок повторялся изо дня в день. Даже один только вид Гуансюя где-нибудь во дворе вызывал у Цыси раздражение. Любивший поддевать вниз латаные-перелатаные хлопчатобумажные рубашки, император предпочитал в качестве верхней одежды носить свободные скромные темные халаты. Его нелепая фигура выделялась среди роскошно наряженных придворных дам и рядом с осыпанной ювелирными украшениями вдовствующей императрицей. Однажды его заметили в Морском дворце за исполнением обряда первой борозды, когда император лично правил буйволом и вспахивал первую в году борозду, в своих сразу же узнаваемых жалких одеждах среди сановников в цветистых официальных одеяниях. Его жилые палаты тоже прославились своей простотой. Отсутствие пышности в них определял, скорее всего, не сам император, просто его евнухи не проявляли рвения в создании уюта для него. Позже, когда при дворе все чаще стали появляться представители Запада, они заметили, что к Гуансюю относились совсем не как к Сыну Небес: «Ни один подобострастный евнух не опускался в его присутствии на колени… Ни разу во время посещения дворца я не видел, чтобы кто-то преклонял колени перед императором, кроме иностранцев во время приветствия его и прощания с ним. Это тем более было заметным оттого, что государственные деятели и евнухи вне зависимости от звания падали на колени всякий раз, когда разговаривали с вдовствующей императрицей» [38] .

Император Гуансюй не выказывал и тени недовольства, даже когда евнухи откровенно издевались над ним во время комнатных игр, которые он часто с ними затевал. Такое поведение подвигло многих верить в то, что он только прикидывается слабоумным, а тем временем только ждет наступления своего времени. Американская художница Катарина Карл заметила, что у этого стройного и утонченного монарха «улыбка похожа на сфинкса… На всем его лице отображается усилие по подавлению своих чувств, и выражение такого лица практически достигает состояния полной покорности судьбе». Даже Цыси своим острым глазом не могла определить, что лежит по ту сторону его бесстрастной маски покорности. В заточении своей усадьбы император читал переведенные на китайский язык книги западных писателей, а также китайскую классику, занимался каллиграфией и играл на музыкальных инструментах. (Он говорил, что не любит грустные мелодии.) Он продолжал разбирать и снова собирать часы. Однажды взялся за ремонт музыкальной шкатулки и в конечном счете не только восстановил ее функционирование, но и добавил в ее репертуар одну китайскую мелодию. Больше всего его забавляло рисование фигур, напоминающих чертей, на листках бумаги, на оборотной стороне которых он всегда писал имя генерала Юань Шикая, выдавшего имена заговорщиков и ставшего человеком, по вине которого император оказался в заточении у приемной матери. Рисунки он прикреплял на стену, потом стрелял по ним бамбуковыми стрелами, а после рвал пробитые изображения на мелкие клочки.

Кто знал правду? Император Гуансюй мог на самом деле ждать прибытия команды избавителей, собранной Диким Лисом Каном и оплаченной японцами. Такая перспектива приводила Цыси в панику. В 1899 году она даже пошла на хитрость, призванную устранить от такого дела японцев, и попыталась создать у них впечатление, будто ее приемный сын стремится к установлению с ними близких отношений. В Японию отправили двух сановников, где они раздавали газетные интервью и выступали с публичными речами, при этом заявляя, что их прислала вдовствующая императрица для заключения союза с Токио. Их принял бывший премьер-министр Японии Ито Хиробуми, решивший, что снова настал его час, и предложил советникам тут же отправиться в Китай, чтобы служить ему при троне Гуансюя. Дабы не плодить новых иллюзий, ее посланники славно постарались, чтобы подорвать к себе доверие, и в японской прессе даже появились сообщения об их «чудаковатости». Европейцы думали, что Цыси «совершила ошибку в выборе своих людей на роль этих уполномоченных представителей, ведь мы привыкли к тому, что [sic] желтый мужчина не слишком распространяется по поводу порученного ему дела…». Озадаченные чиновники в Токио никак не отреагировали на предложения чудаковатых посланцев Цыси, хотя и явно подумали о том, что вдовствующая императрица на самом деле вынашивает провозглашенные ими намерения. Эти махинации вроде бы смутили японцев, и к тому же они встревожили русских, а также взбудоражили общественное мнение в Китае, население которого заподозрило свое правительство в каких-то грязных сделках с теми же японцами. Такой маневр следует назвать неуклюжим, совсем не подходящим под тщательно продуманный стандарт Цыси. А придумал его и убедил вдовствующую императрицу его совершить цензор Цюнъи, которого разжаловали, назначив козлом отпущения. По всему этому предприятию можно судить о том, что терпение Цыси лопнуло.