Чтение онлайн

Рауль и Мартимер приехали, когда здание Центра оцепляли красной, дрожащей на ветру лентой. Испуганные прохожие жались к другой стороне улицы. Маша сидела на автобусной остановке, смахнув с сиденья снег, и наблюдала за тем, как в окнах Центра мелькают огни приборов и сполохи заклинаний.

Она встала навстречу Раулю, когда только увидела его машину на перекрёстке - он бросил её там, въезд на проспект тоже перекрыли. Рауль неловко обнял её, как обнимают при встрече на вокзале, а Маша прижалась щекой к его холодной куртке.

– Ну, леди, вы и даёте, - он снял перчатки и отдал Маше.

Следом подоспел Мартимер и уставился на неё как на призрака из подземелья, хотя сейчас она наверняка выглядела ещё и хуже.

– Взрывное устройство пока не нашли, - сообщила она. В больших тёплых перчатках Рауля пальцы начали отогреваться.

– Где остальные?
– взволнованно оглядываясь, поинтересовался Мартимер.

– Разбежались по домам в основном, - вздохнула Маша.

– Небось всё уже нашли, - усмехнулся Рауль, теребя Машу за капюшон куртки.
– Моцарт мчится к нам.

Вольфганг бежал наискосок - от запасного выхода из Центра к автобусной остановке, и прыгающие по дороге вороны разлетались. Снег больше не шёл, он мялся под ногами, желтоватый от света уличных фонарей снег.

– Ну как?
– спросил Рауль прежде, чем Вольфганг успел затормозить возле них.

– Взорвали пункт регистрации, который на улице Изумрудной реки.

– Что?
– выдохнула Маша, просто надеясь, что он рассмеётся и скажет, что бомбу давно уже нашли и обезвредили.

– Взорвали другой пункт регистрации. Много жертв. И наши сейчас поедут туда, чтобы помочь ликвидировать последствия. Там в этот день как раз было назначено какое-то плановое продление регистрации.

– Что?
– повторила Маша ещё раз.

Пункт регистрации. Он сказал - тот пункт. Если бы он имел в виду Центр, он бы сказал по-другому. Легче же назвать Центр именно Центром, а не пунктом каким-то там. Почему она не поняла сразу?

– Я... просто идиотка, - произнесла Маша.
– Ошиблась. Опять.

Ещё стояли в небе серые сумерки, а снег казался желтоватым от света уличных фонарей, когда на другом конце города разразился страшный взрыв, сметая души в мир Ничто.

Почему желтоватый снег под её ногами вдруг стал тёмным - Маша опустила голову. Она видела, как натекает на снег тёмное пятно. Почему - боль сжалась внизу живота, схватила и дёрнула вниз. Падая, она закричала от страха. Поняла - почему.

– Орлова, к вам там пришли.

Палата номер десять. Их всего десять на этаже. Десять палат и одна операционная - туда Маша заглядывать боялась. А в десяти других палатах лежали, сидели, стояли у окон женщины. Такие же, как она, старше, младше. Некоторые ложились на полдня, кое-кто проводил здесь недели.

Маша знала. Она бродила по коридору, стояла у стен, бездумно прислушиваясь к разговорам. Только в операционную она боялась заглянуть.

Внутри неё не было боли, хотя первую ночь она и плакала. Плакала вместе с тем, кто теперь поселился внутри неё.

– Орлова, слышите?

– Иду.

Странно, что Сабрина не стала подниматься на третий этаж. Она обещала сегодня прийти и прозрачно намекала, что заставит Машу съесть не только больничный ужин, но и пару-тройку принесённых с собой йогуртов.

– У тебя организм устал, - сказала Сабрина.
– Нужно питаться лучше.

Маша шла вниз по лестнице, цепляясь за перилла. Идти вниз было ещё не так сложно, хуже - она знала - будет подниматься вверх, останавливаясь через каждые пять ступенек. Останавливаясь от страха, что снова придёт боль.

– Вам нагрузки противопоказаны, - сказал полный врач в очках и с еврейской фамилией.
– Поменьше ходите.

В больничных коридорах на первом этаже было пустынно, пахли хлоркой только что вымытые полы. Под объявлением о необходимости второй обуви довязывала чулок престарелая медсестра. Сабрины не было, возле окна стоял Луксор.

Маша подумала, что шаркает тапочками, и он оглянулся. А за окном шёл снег.

Она прошла к жёсткому больничному дивану, опустилась. Поднявшаяся в животе боль слегка улеглась, и Маша даже подвинулась, уступая место рядом Луксору. Но он не захотел садиться, опустился на корточки рядом с её ногами.

– Почему ты мне не сказала?

Они смотрели друг другу в глаза, и в притихшей больнице клубился рой несказанных слов.

– Но это было бы манипуляцией, к тому же, не оригинальной, - улыбнулась Маша.

– Нет, ты могла бы просто сказать, - на его чёрных волосах таяли серебристые снежинки.

В первую ночь в этой больнице Маша от боли металась по узкой казённой кровати и звала его. Засыпала, и ей снилось, как она берёт телефонную трубку. Просыпалась и понимала, что не брала.

– Зачем?
– она положила руку на живот. Там снова поднималась, восставала, как метель из оврага, тягучая боль.

– Я должен знать. Я же люблю тебя.

– Никого ты не любишь, - с обидой сказала Маша. В серовато-зелёных стенах с агитационными плакатами против абортов было столько чужой боли, что своя забылась, отошла на второй план перед болью того, кто плакал тогда внутри неё. В первую ночь.

Луксор опустил голову ей на колени, как тогда, когда билась в окна маленького домика вьюга. Когда сказал: "Поцелуй меня ещё раз, и будем спать".

– Прости меня.

– Ты же знаешь, я всё тебе давно простила.

Порождение той ночи живёт теперь внутри неё, и плачет от боли и страха.

"Не плачь, я люблю тебя", - говорила ему Маша в первую ночь в этой больнице.

– Кто тебе сказал, что я здесь?

– Рауль. Я два дня ждал тебя возле Центра по вечерам, но тебя не было. Потом спросил у первого, кто вышел из проходной. Можно, я буду приходить к тебе?

– Не нужно, - улыбнулась Маша.
– Мне тяжело идти по лестнице.

"Это не угроза выкидыша", - сказал врач с еврейской фамилией.
– "Это и есть выкидыш, который чудом удалось предотвратить".

Санитарка, которая прибиралась в кабинете, странно посмотрела на них тогда.

– Это просто угроза выкидыша, - сказала Маша и не улыбнулась - надоело улыбаться.

Луксор уткнулся в полу её чёрного в красные сердечки халата. Халаты Маша не носила никогда, и во второй день Сабрина принесла ей этот, она несказанно удивилась, но спрашивать с чего вдруг она совершила такой выбор, не стала. После первой ночи в этой больнице, ей была безразлична расцветка халата.