Чтение онлайн

Шанс кончился.

– Я не хочу ни о чём говорить, - Маша встала.

Откатился назад стул на колёсиках. Чтобы выйти, ей пришлось оттолкнуть Провизора.

Маша откинула голову и закрыла глаза, чтобы не видеть засыпанных снегом пустырей по обе стороны дороги. Ей не хотелось смеяться, не хотелось плакать, не хотелось думать о спасении и о том, что будет дальше. Ей было тошно от засыпанных белой крупой пустырей, как бывает тошно от неизменного пейзажа за окном больницы. Неделю, две, месяц.

Ей хотелось никогда не открывать глаза. Но она открыла, повернулась к своему сосредоточенному на дороге похитителю.

– Ну и почему?
– вопрос прозвучал глухо, словно произнесла его не Маша, а Провизор внутри неё - такой же, презрительно кривящий губы. Надо было разжалобить его, но Маша, так же, как и Провизор, не могла заставить себя сменить тон.

Во рту было сухо, как в баночках с сыпучими реактивами. Особенно Маше понравилось соединение меди - ярко-малиновое. В глубине полки виднелся небесно-голубой порошок, но добраться до него она так и не успела: вошёл Провизор. Да и зачем ей этот порошок.

– Понимаете, - сказала Маша тоном, словно бы отчитывала нерадивого ученика.
– Демона с два я бы решилась на это. Мне страшно умирать. Я боюсь того момента, когда захочется обратно, а повернуть уже ничего не сможешь.

Она трудно сглотнула и посмотрела в окно, на проплывающие мимо поля. Если они будут ехать ещё долго, она успеет всё рассказать. Если нет, то и начинать не стоит.

– Нам ещё долго?

– Почти приехали, - неожиданно откликнулся водитель. Как будто бы он был случайным попутчиком, а Маша попросила подбросить её до ближайшей окраины города.

За дрожащей стеной метели проглядывались чёрные кубики домов. Он помолчал и спросил:

– Ты хотела умереть?

Или убить. Тогда она уже не помнила, что пришло первое. Солнце, промелькнувшее за тучами, ударило в глаза лучом. Маша сидела на подоконнике в своём кабинете и понимала, что способна. Уже способна.

Что будет сжимать и разжимать пальцы, хватая плотный воздух, который никак не желал просачиваться в горло. Она подойдёт к зеркалу на стене и спросит у своего отражения:

– Неужели ты не можешь отпустить?

И поймёт, что уже отпустила. Вот только дело не в этом.

Дело не в Луксоре. Дело в том, что она может убивать.

Хочет.

Есть боль, которая смывается только кровью. Есть слёзы, которые падают на белую ночную рубашку - в запертой ванной - и не высыхают. Есть крик о любви, который не вырывается из горла, подступает колючим комом и хрипит в лёгких.

– Я люблю его, Вселенский разум, я до того люблю его. За что он так поступил со мной?...

– Ты хотела умереть?

Маша схватилась за горло, пытаясь сдержать судорожный болезненный порыв.

– Останови машину, мне плохо, - голос прозвучал совсем по-чужому.
– Останови.

Он послушался, может и правда так дико и призрачно выглядела побледневшая вдруг Маша - она уловила своё отражение в зеркале заднего вида. Маша зашарила рукой, пытаясь открыть дверцу.

Когда она выпала из душного салона машины на заснеженную обочину, тошнота ещё два раза сжала горло и отпустила. Маша стояла на коленках, чувствуя, что замерзает, и вдыхала свежий воздух.

– Нормально?
– краем глаза она заметила слева силуэт похитителя, но оборачиваться к нему сил не осталось.

Маша помотала головой, понимая, что этот жест можно понимать как угодно. Он протянул ей руку, а она, уцепившись за чужую влажную ладонь, поднялась и упала, снова поднялась. На джинсы налип мокрый снег.

Было холодно. Он оставил открытым окно, поэтому по дому носился ветер, и снежинки не таяли на ладонях.

Закрыли окно и долго сидели на кухне - прямо в одежде, дожидаясь, пока на старенькой газовой плите согреется чайник. Маше всё равно чудился ледяной ветер, он пробирался под куртку. Сидели в молчании. Как два знакомых, которым вдруг оказалось не о чем разговаривать.

Маг задумчиво достал из кармана пальто пистолет, положил его на стол рядом с собой. Зима пахла тревогой. Пахла криком. Чайник всё никак не закипал.

– Ты не думай, - сказал вдруг он, проводя пальцем по лакированной столешнице.
– Я тебе зла не хочу. Только знаешь, я всё сделаю. Так надо. Мне без этого полная крышка. Ты прости.

Маша трудно сглотнула, понимая, за что он просит прощения сейчас - за возможное исполнение своих самых страшных угроз. В ожидании горячего чая будничным тоном выдаёт: не обижайся, но я убью тебя.

Нет, не будничным. Он царапает лакированную столешницу. Он отбивает ногой постоянно сбивающийся ритм.

– А мне всё равно, - он поднимает глаза, и ветер шевелит его растрёпанные тёмные волосы - из окна всё же дует.
– Мне уже не выбраться. Уже никак.

И в его голосе проступает истерика.

Он протягивает руку вперёд, как будто хочет поймать её пальцы, но в самый последний момент не решается, и на его запястье, из-под задравшегося рукава пальто выбирается чёрный символ - спираль ветра.

И закипает чайник.

Иногда приходил сон, но даже в нём Маша осторожно сползала с кровати, кралась к двери, пряталась за выступающим на половину прихожей шкафом и дёргала засов. Тяжёлый засов не поддавался во сне. Она дёргала за него снова, лопатками ощущая, как за спиной поднимается на неё дуло пистолета, и просыпалась.

Маша несколько секунд успокаивала колотящееся сердце, глядя в вылинявший от солнца ворс настенного ковра, поправляла одеяло и прислушивалась. Нет, он по-прежнему сидел за столом, изредка щёлкая по кнопке компьютерной мыши.

Он и понятия не имел, что Маша, которая отправилась "полежать" сразу после скромного чаепития, строит планы побега. Ключи от машины он оставил в кармане куртки, а куртка висела прямо рядом с дверью. А в прихожей можно спрятаться за выступающим шкафом. Маша пошевелилась под душным одеялом. Ни куртки, ни сапог она так и не сняла, сначала - из-за морозного ветра в окно.

Он изредка щёлкал кнопкой мыши, а Маша даже не знала его имени. Мерно гудел процессор, как будто шумела за окном метель. Но метель, засыпав снегом их следы, улеглась спать в виднеющемся из окна овраге.