Чтение онлайн

Его глаза, человеческие и уставшие, встретились с взглядом Гефеста.

В них не было торжества.

Лишь бесконечная, всепоглощающая пустота, в которой тонул вопрос: "Что я сделал?"

За его спиной, у сцепного механизма, стояла Руби.

Её пальцы онемели от холода металла, но внутри пылало всё. Этот ад, эта бойня, этот титан, сложенный в мясо и провода… и он. Улисс. То, во что он превратился. То, что скрывалось под кожей.

Она медленно выпрямилась, отрывая ладони от ледяного рычага. Дыхание застывало в легких рваной сосулькой. Воздух был густым от запаха свежей крови, сожжённой изоляции и… тишины. Звенящей, абсолютной, выдавленной из мира силой нечеловеческого ужаса.

Её взгляд упал на спину Улисса. Он сидел на коленях, всего в нескольких шагах, сгорбленный, трясущийся. Просто человек. Слишком хрупкий сосуд для той тьмы, что только что разорвала бога на куски. И в этой хрупкости было страшнее, чем в самом чудовище.

И тогда её пальцы нащупали у себя на груди жёсткий уголок кожи. Карта. Лоренц. Его хриплое: «Выбирай, кем быть».

Цена выбора. Вот она. Разлитая вокруг, алая на белом.

Она сделала шаг.

Хрустнул осколок стекла под ботинком.

Звук громоподобным эхом разнёсся в мёртвой тишине.

Улисс вздрогнул, но не обернулся. Второй шаг. Третий.

Она прошла мимо него, не глядя, чувствуя спиной его сжавшуюся боль. Подошла к Гефесту. Его рана сочилась маслянистой жидкостью, пахшей озоном и железом.

И тут разрезая тишину — протяжный, осипший от боли гудок «Трансконтинентального Мамонта».

Он не звал вперёд.

Он останавливался!

«Мамонт» полз, выдыхая хриплые клубы пара. Он вёз не людей, он вёз груз теней, упакованных в кожу да застывшее горе. Каждый удар колеса отдавался в висках похоронным звоном. По тем, чьи жизни завершились.

Гефест застыл у торцевой стенки, вросший в тень. Его корпус, некогда гладкая сталь, был исполосован царапинами. Глубокая трещина на груди обнажала клубок проводов и баллон с эфиром. Он погрузился в глухое оцепенение, пытаясь стереть из памяти хруст, маслянистые лужи, пустые линзы Железноликих и… то, во что превратился Улисс. Его глаза мерцали тускло-жёлтым, будто сквозь тяжёлый сон.

Руби сидела на ящике. Она смотрела в закопчённый потолок, но видела иное: взгляд Яна, его пальцы, соскальзывающие с ледяной скобы… последнюю улыбку. Её собственные пальцы, всегда такие ловкие, бессильно сжимались в кулаки. Не с кем драться и нечего украсть. Некого даже послать к черту. Остаётся только сидеть и чувствовать, как ноет глубокая рана внутри.

В самом углу, поджав колени, сидел Улисс.

Он бледный.

Он пепел.

Его руки безвольно лежали на коленях.

Он не смел плакать. Слёзы казались слишком мелкой монетой.

Он снова и снова видел, как его собственная рука рвёт шов, как из-под кожи выползает тьма, угловатая и ненасытная.

В ритме стука колёс ему чудились шёпоты.

Он был сосудом, и содержимое этого сосуда шевелилось, напоминая о себе липким, чужим прикосновением.

На носилках из досок и брезента лежала Марта. Пуля забрала все силы. Она бредила, выкрикивая имена тех, кого больше нет.

Тела, которые успели подобрать, лежали в хвосте состава, укрытые брезентом. Брант. Лоренц. Не всех нашли. Не всех можно было узнать.

Лира вздрагивала, прижавшись к матери. Та молча гладила её по волосам, уставясь на то, что раньше было её мужем, а теперь было просто чем-то накрытым тряпкой. Её глаза были пусты. В них угасла жизнь. Они оплакивали мужа, отца, опору мира, ушедшего там, в аду огня и металла.

Так они и ехали. День. Ночь. Снова день. За окном проплывал безмолвный спектакль: белые равнины, промёрзший лес, серая пелена неба. Ветер гнал позёмку, и она струилась над рельсами, как дым. Мир медленно оттаивал, но внутри вагона всё ещё стояла лютая стужа.

Ничего не происходило.

И в этом была своя пытка.

Не было врагов, не было целей. Только бесконечная дорога и гулкая пустота внутри.

Потом… Руби встала.

Она проверяла повязки…

Раздала скудные припасы.

Её взгляд постоянно возвращался к Улиссу. Он растворился, уходя в ту бездну, откуда не возвращались. Это пугало её куда больше, чем память о его трансформации.

Она подошла к Гефесту, положила ладонь на его холодную руку.

— Эй, жестянка. Проснись. Пора, — её шёпот сорвался с пересохших губ.

Машина не откликнулась.

Не прозвучало щелчка.

Не было гула.

Беспокойство ёкнуло под сердцем. Она всмотрелась в его оптические линзы. В глубине мерцала слабая искра.

Пустые.

Лишенные сознания.

Сердце её упало, превратившись в комок ледяного страха.

Она провела пальцами по краю его грудной пластины. Защёлки были отстёгнуты. Люк приоткрыт.

— Улисс? — её шёпот стал срывистым. — Эфир. Где эфир?

Она рванулась к углу...

Но его уже не было.

Место было пусто.

Руби замерла, обводя взглядом вагон.

Он. Только он... Это был он.

Зачем он это сделал? Почему? Почему бросил их сейчас?

И в этот миг, когда отчаяние сжало горло стальным обручем, раздался крик. Пронзительный, разрывающий душу.

Кричала Лира.

Она вскочила, вырвавшись из объятий матери, и указала дрожащим пальцем в заляпанное грязью окно. Все встрепенулись, схватились за оружие, тела напряглись в ожидании новой атаки.

Но атаки не было.

Лира смотрела не от страха. Её глаза были широко распахнуты, и в них светилось невероятное, ослепляющее чувство. Надежда.

За окном, за уходящими под откос полями, простиралось до самого горизонта бескрайнее, сияющее в багряных лучах заката море. Оно дышало, двигалось, было бесконечно свободным.

И это зрелище было громче любого крика. Оно заставило замереть даже боль в сердцах, вытирая на мгновение слёзы с измождённых лиц.