Чтение онлайн

Эдвард Бейнс, владелец газеты в Лидсе, в 1835 году назвал хлопок «явлением, не имеющим аналогов в анналах промышленной истории». Он утверждал, что анализ этого явления «в большей степени достоин трудов исследователя», чем изучение «войн и династий». Я согласен. Мы увидим, как, следуя за хлопком, мы придем к истокам современной мировой промышленности, быстрого и непрерывного экономического роста, гигантского увеличения производительности труда и потрясающего социального неравенства. Историки, обществоведы, политики и идеологи всех сортов пытались разобраться в этих истоках. Особенно мучительным является вопрос о том, почему после многих тысячелетий медленного экономического роста несколько ветвей человеческого рода в конце XVIII века внезапно стали намного богаче. Ученые сегодня называют эти несколько десятилетий «великим расхождением» – началом широких различий, которые до сих пор задают структуру нашего мира, различий между индустриальными и неиндустриальными странами, между колонизаторами и колониями, между мировым Севером и мировым Югом. С легкостью делаются широкие утверждения, одни глубоко пессимистичные, другие обнадеживающие. В этой книге, однако, я следовал глобальному и фундаментально историческому подходу к этой загадке: я начинаю с исследования отрасли, возникшей в самом начале «великого расхождения» [6] .

Сосредоточение на хлопке и его очень конкретном и часто жестоком развитии ставит под сомнение объяснения, которые слишком многие наблюдатели склонны принимать как данность. Разумеется, такой подход оспаривает некоторые недавние и не совсем недавние утверждения: что бурное экономическое развитие Европы можно объяснить более рациональными религиозными представлениями европейцев, их традициями Просвещения, климатом, в котором они жили, географией континента или такими благотворными институтами, как Банк Англии, или верховенством закона. Такие фундаментальные и зачастую неизменяемые атрибуты, однако, не могут объяснить постоянно изменяющуюся структуру капитализма. Часто они еще и ошибочно определены. Первая индустриальная страна, Великобритания, едва ли была столь либеральным, бережливым государством с надежными, но беспристрастными институтами, как это часто изображается. Напротив, это была империалистическая нация с гигантскими военными расходами, почти постоянно воевавшая, с могущественной и агрессивной бюрократией, высокими налогами, с бешено растущим государственным долгом и протекционистскими тарифами, – и она определенно не была демократической. Не работают и объяснения, заостряющие внимание исключительно на конфликтах между социальными классами определенных регионов или стран. Эта же книга, напротив, охватывает глобальную перспективу, показывая, как европейцы объединили мощь капитала и мощь государства с тем, чтобы силой выковать мировой производственный комплекс, а затем с помощью капитала, мастерства, сетей и связанных с хлопком институтов положить начало бурному развитию технологий и росту благосостояния, определяющего современный мир. Изучая прошлое капитализма, эта книга излагает историю капитализма в действии [7] .

В отличие от многого из того, что было написано по истории капитализма, «Империя хлопка» не ищет объяснений в одной части мира. Она понимает капитализм единственным способом, которым он может правильно быть понят, – в глобальных рамках. Движение капитала, людей, товаров и сырья по всей планете и связи, установленные между далекими областями мира, лежат в самой основе великого преобразования капитализма – и в основе этой книги.

Чтобы увидеть капитализм в действии, мы должны посмотреть на то, как он организовал производство, торговлю и потребление. Военный капитализм был особенно важной, но зачастую непризнанной фазой в развитии капитализма. Мы обычно думаем, что капитализм, во всяком случае его основанная на массовом производстве глобальная разновидность, которую мы видим сегодня, возник около 1780-х годов вместе с промышленной революцией. Но военный капитализм, который начал появляться в шестнадцатом веке, возник до машин и заводов. Военный капитализм процветал не на заводах, а на полях; он не был механизирован и требовал много земли и рабочей силы, опираясь на насильственную экспроприацию земли и труда в Африке и Америке. От этой экспроприации происходило большое богатство и новое знание, а они, в свою очередь, усиливали институты и государства – важнейшие предпосылки исключительного экономического развития Европы в XIX веке и после. Многие историки называли этот период «торговым капитализмом», но «военный капитализм» лучше выражает его грубый и насильственный характер, а также его тесную связь с европейской империалистической экспансией. Военный капитализм разворачивался на постоянно изменявшемся наборе территорий, будучи встроенным в постоянно изменяющиеся отношения, и просуществовал на протяжении значительной части XIX века.

Когда мы думаем о капитализме, мы думаем о наемных работниках, но эта первая фаза капитализма базировалась не на свободном труде, а на рабстве. Когда мы думаем о капитализме, мы думаем о договорах и рынках, но ранний капитализм столь же часто основывался на насилии и физическом принуждении. Когда мы думаем о капитализме, мы думаем о праве собственности, но это время в равной мере характеризовалось и массовыми экспроприациями, и защитой собственности. Когда мы думаем о капитализме, мы думаем о верховенстве закона и о могущественных институтах, существующих при поддержке государства, но ранняя стадия капитализма, хотя в конечном итоге и потребовала поддержки государственной машины для создания простиравшихся на весь мир империй, часто опиралась на необузданность отдельных людей – на власть хозяев над рабами и капиталистов-первопроходцев над туземными жителями. В итоге европейцы смогли занять доминирующую позицию в тех мирах, где веками возделывался хлопок, объединить их в единую империю с центром в Манчестере и создать глобальную экономику, которую мы сегодня принимаем как данность.

Военный капитализм стал основанием, на котором возник более знакомый нам промышленный капитализм. Этот промышленный капитализм характеризовался мощным государством с гигантскими административными, военными, правовыми и инфраструктурными возможностями. Сначала промышленный капитализм оставался тесно связан с рабством и экспроприированной землей, но когда его институты – все, начиная от наемного труда до прав собственности, – набрали силу, они позволили появиться новой, иной форме интеграции труда, сырья, рынков и капитала на огромных мировых пространствах [8] . Эти новые формы интеграции привели революцию капитализма в еще более многочисленные уголки мира.

Пока шел этот процесс, миллионы людей проводили жизнь в обработке акров хлопковых полей, медленно распространившихся по всему миру, срывая миллиарды шариков хлопка с неподатливых растений, перенося тюки хлопка с повозки на корабль, с корабля на поезд, и работая, часто с самого раннего возраста, на «чертовых мельницах» от Новой Англии до Китая. Страны вели войны за доступ к этим плодородным полям, плантаторы заковывали неисчислимые множества людей в кандалы, работодатели отнимали детство у своих работников, применение новых машин вело к депопуляции старых промышленных центров, работники, и рабы и свободные, боролись за свободу и минимальные средства на жизнь. Мужчины и женщины, которые долго содержали себя с помощью маленьких клочков земли, выращивая хлопок наряду с пищей для себя, увидели, что их образ жизни подходит к концу. Они оставили свои сельскохозяйственные орудия и отправились на фабрику. Многие из тех, кто в других частях мира работал на своих ткацких станках и кто носил одежду, которую соткал сам, обнаружили, что их изделия не могут справиться с бесконечным потоком машинного производства. Они оставили свои вращающиеся колеса и отправились в поля, захваченные ныне циклом бесконечного давления и бесконечных долгов. Империя хлопка с самого начала была ареной постоянной борьбы между рабами и плантаторами, торговцами и политиками, фермерами и торговцами, рабочими и фабрикантами. В этом и во многих других отношениях империя хлопка возвещала о новом мире.

Когда новый мир повзрослел, торговля хлопком стала доминировать во всем мире. Хлопковые фабрики превосходили все прочие формы европейского и североамериканского промышленного производства. Выращивание хлопка доминировало в экономике США на протяжении большей части XIX века. Именно из-за хлопка появились новые виды промышленного производства. Сами по себе фабрики были изобретением хлопковой промышленности. Такой была связь рабовладельческого сельского хозяйства в Америке и промышленного производства в Европе. Из-за того, что многие десятилетия хлопок был важнейшей отраслью европейской промышленности, он был источником огромных доходов, которые в конце концов питали другие сегменты европейской экономики. Хлопок также был колыбелью индустриализации практически во всех остальных частях мира – в США и Египте, в Мексике и Бразилии, в Японии и Китае. В то же время доминирование Европы в мировой хлопковой промышленности привело к волне деиндустриализации значительной части остального мира, сделав возможным новый, иной вид интеграции в глобальную экономику.

И как только создание промышленного капитализма, начавшееся в Великобритании в 1780-е годы и затем, в первые десятилетия XIX века, распространившееся по Европе и Соединенным Штатам, дало огромную силу этим государствам и капитализму в этих государствах, оно прорастило зерна дальнейшего преобразования в империю хлопка. Когда промышленный капитализм распространился, капитал сам по себе оказался привязанным к конкретным государствам. И по мере того, как государство принимало на себя все более центральную роль и становилось самым стабильным, мощным и быстрорастущим институтом, труд также рос в размерах и влиянии. Зависимость капитализма от государства, зависимость государства от его населения придавали силу рабочим, которые дни и ночи на фабриках создавали этот капитал. Ко второй половине XIX столетия рабочие начали объединяться в коллективные организации – профессиональные союзы и политические партии, и медленно, на протяжении многих десятилетий, начали улучшать оплату и условия труда. Это, в свою очередь, увеличило производственные издержки, создав возможности для более дешевого производства в разных частях мира. К концу двадцатого века модель промышленного капитализма переместилась в другие страны и была принята их модернизирующимися городами. В результате хлопковая промышленность покинула Европу и Новую Англию и вернулась к своим истокам на мировом Юге.

У кого-то может возникнуть вопрос, почему сделанные здесь утверждения в отношении империи хлопка не применяются к другим товарам. Ведь европейцы с 1760-х годов широко торговали в тропической и субтропической областях мира многими товарами, включая сахар, рис, резину и индиго. Однако в отличие от этих товаров хлопок имел две трудоемкие стадии производства: одну в поле, другую – на фабрике. Сахар и табак не создали крупного промышленного пролетариата в Европе. Хлопок его создал. Табак не привел к подъему новых крупных производственных предприятий. Хлопок привел к этому подъему. Выращивание и обработка индиго не создали огромных новых рынков для европейских производителей. Хлопок создал такие рынки. Выращивание риса в Америке не привело к взрывному росту одновременно и рабского, и наемного труда. Хлопок привел к такому росту. В результате хлопок распространился по миру новым способом, невиданным ни в одной из других отраслей. Этот новый способ связал континенты вместе, хлопок обеспечивает ключ к пониманию и современного мира, и характерного для него великого неравенства, и долгой истории глобализации, и постоянно меняющейся политэкономии капитализма.

Одной из причин того, что важность хлопка трудно заметить, является то, что она часто заслоняется в нашем коллективном сознании образами угольных шахт, железных дорог и гигантских металлургических заводов – более ощутимыми, более весомыми проявлениями промышленного капитализма. Слишком часто мы игнорируем сельскую местность, сосредотачиваясь на городах, сосредотачиваясь на чудесах современной промышленности в Европе и Северной Америке, игнорируя связь этой самой промышленности с производителями сырья и рынками во всех уголках мира. Слишком часто мы предпочитаем стирать факты рабства, экспроприации и колониализма из истории капитализма, стремясь к более благородному, чистому капитализму. У нас есть тенденция думать о промышленном капитализме как о преимущественно мужском деле, хотя империю хлопка в значительной степени создал женский труд. Капитализм был во многих отношениях освободительной силой, основанием для многого в современной жизни; мы инвестировали в него, не только экономически, но и эмоционально и идеологически. Неприятную правду иногда проще проигнорировать.

Наблюдатели XIX века были осведомлены о роли хлопка в преобразовании мира. Некоторые отдавали должное удивительной силе преобразования новой глобальной экономики. Как весьма восторженно заявил в 1860 году Cotton Supply Reporter: «Хлопок очевидно был предназначен для того, чтобы лидировать среди многочисленных объектов нынешнего века, движущих человеческую цивилизацию… Хлопок вместе со связанной с ним коммерцией стал одним из многих современных «чудес света»» [9] .