Империя хлопка. Всемирная история
Шрифт:
Индия, находясь в центре растущей территории распространения хлопка по всему миру, торговала с Римской империей, Юго-Восточной Азией, Китаем, арабскими странами, Северной и Восточной Африкой. На спинах людей и быков индийские хлопковые ткани в разных направлениях перемещались по Южной Азии. Они пересекали моря в арабских доу, на верблюдах добирались через великую Аравийскую пустыню до Алеппо, спускались вниз по течению Нила к великолепному хлопковому рынку в Каире и наполняли трюмы джонок, направлявшихся к Яве. Уже в VI веке до н. э. индийский хлопок продавали в Египет: торговцы привозили его в порты Красного моря и Персидского залива. Греческие торговцы забирали его из Египта и Персии и доставляли в Европу. Римские торговцы со временем также стали принимать участие в этой торговле, сделав хлопок желанным предметом роскоши для имперской элиты. Индийский хлопок был важным товаром во всей Восточной Африке. А для всего арабского мира и Европы Индия оставалась главным поставщиком до XIX века, при этом торговцы из Гуджарата привозили ткань в огромных количествах.
Как жаловался в 1647 году один чиновник Османской империи, «за индийские товары выплачивается столько денег, что… мировое богатство скапливается в Индии» [47] .
Индийские ткани продавали и на восток, в другие части Азии. Ими торговали на китайских рынках в глубокой древности. Огромные количества индийской ткани попадали и в Юго-Восточную Азию, одевая местную элиту: по имеющимся оценкам, ткани, ввозимые в Малакку в начале XVI века, заполняли трюмы пятнадцати кораблей, ежегодно прибывавших из Гуджарата, Коромандела и Бенгалии. Индийские ткани преобладали на мировых рынках до такой степени, что приблизительно в 1503 году итальянский торговец Лодовико де Вартема сказал о гуджаратском порте Камбей: «Этот город снабжает всю Персию, Тартарию, Сирию, Берберию, а с ними и Аравию Феликс, Африку, Эфиопию, Индию и множество обитаемых островов товарами из шелка и хлопка». Санскритское слово, обозначающее хлопковые товары (karpasi) перешло в иврит, греческий, латинский, персидский, арабский, армянский, малайский, уйгурский, монгольский и китайский языки. Даже названия тех или иных тканей стали мировыми брендами – ситец (англ. chintz) и жаконет (англ. jackonet), например, представляют собой искаженные термины на языках Индии, которые в конечном итоге стали использоваться во всем мире для обозначения особых разновидностей ткани. В XVII веке индийские хлопковые ткани фактически стали тем, что историк Беверли Лемайр назвал «первым товаром всемирного потребления» [48] .
47
Sundstrom, Trade of Guinea, 156, 157; Ramaswamy, Textiles, 25, 70–72; Chaudhuri, “Organisation,” 55; Inalcik, “Ottoman State,” 352; Mann, Cotton Trade, 2–3, 23; Smith and Cothren, Cotton, 68–69; Baines, History of the Cotton Manufacture, 24, 76; Wescher, “Die Baumwolle,” 1639; Gilroy, History ofSilk, 321; John Peter Wild and Felicity Wild, “Rome and India: Early Indian Cotton Textiles from Berenike, Red Sea Coast of Egypt,” in Ruth Barnes, ed., Textiles in Indian Ocean Societies (New York: Routledge, 2005), 11–16; Surendra Gopal, Commerce and Crafts in Gujarat, 16th and 17th Centuries: A Study in the Impact of European Expansion on Precapitalist Economy (New Delhi: People’s Publishing House, 1975), 3; цит. по: Inalcik, “Ottoman State,” 355, см. также: 350, 354, 355; см.: Eliyahu Ashtor, “The Venetian Cotton Trade in Syria in the Later Middle Ages,” Studi Medievali, ser. 3, vol. 17 (1976): 690; Suraiya Faroqhi, “Crisis and Change, 1590–1699,” in Halil Inalcik and Donald Quataert, eds., An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 524; Eugen Wirt, “Aleppo im 19. Jahrhundert,” in Hans Geord Majer, ed., Osmanische Studien zur Wirtschafts-und Sozialgeschichte (Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1986), 186–205; Sinopoli, Political Economy, 179.
48
Crawford, Heritage, 6, 69; Reid, Southeast Asia, 90, 95; quoted in Sinnappah Arasa-ratnam and Aniruddha Ray, Masulipatnam and Cambay: A History of Two Port-Towns, 1500–1800 (New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1994), 121; некоторые информативные карты по поводу заморской торговли Гуджарата, а также его отечественной торговли в этот период см.: Gopal, Commerce and Crafts, 16, 80, 160; Mazzaoui, Italian Cotton, 9–11; Beverly Lemire, “Revising the Historical Narrative: India, Europe, and the Cotton Trade, c. 1300–1800,” in Riello and Parthasarathi, eds., The Spinning World, 226.
С ростом спроса хлопок предпринял первые пробные шаги вне дома. Во втором тысячелетии нашей эры весьма обычным стало производство хлопка в мастерских, особенно в Азии. В Индии появились профессиональные ткачи; они специализировались на снабжении дальней торговли, обеспечивая хлопковой тканью правителей и богатых торговцев как у себя на родине, так и за рубежом. В Дакке ткачи трудились под строгим надзором, делая муслины для двора Великих моголов, «принуждаемые работать только на правительство, которое плохо им платило и содержало их в своего рода заключении». Сообщается, что мастерские, в которых было более одного станка, также находились в Аламконде на территории сегодняшнего штата Андра Прадеш уже в XV веке. В отличие от домашних ткачей, ремесленники, работавшие на дальнюю торговлю, географически концентрировались: Бенгалия славилась своими тонкими муслинами, побережье Коромандела – ситцем и коленкорами, Сурат – прочными, но недорогими материями всех сортов. Хотя ткачи могли относиться к весьма различным ступеням индийской кастовой системы, в некоторых частях субконтинента они принадлежали к высшим слоям социальной иерархии и были достаточно обеспечены для того, чтобы быть в числе крупнейших жертвователей местных храмов. Группы специализированных производителей хлопка возникали и в других частях света: в Китае XIV века при династии Мин, например, качественные ткани производились в «городских ткацких домах», на которых в совокупности работали многие тысячи работников. В османском городе Токат искусные ткачи производили значительные объемы хлопковой ткани. В Багдаде, Мосуле и Басре, а также других городах исламской цивилизации располагались крупные хлопкообрабатывающие мастерские, и слово «муслин», обозначающее тонкую хлопковую ткань, произошло от слова «Мусил» – курдского названия Мосула. В Бамако, столице сегодняшнего Мали, трудились до шестисот ткачей, а в Кано, этом «западноафриканском Манчестере», возникла крупная ткацкая отрасль, обеспечивавшая тканями население Сахары. В Тимбукту уже в 1590-е годы работали двадцать шесть хлопкообрабатывающих мастерских, по пятьдесят и более работников каждая. Тысячи работников ткали хлопковую ткань и в Осаке; мастерские распространились по всему региону и к началу XVIII века давали работу тридцати-сорока тысячам человек [49] .
49
B. C. Allen, Eastern Bengal District Gazetteers: Dacca (Allahabad: Pioneer Press, 1912), 106; Sinopoli, Political Economy, 186; Baines, History of the Cotton Manufacture, 75; Ramaswamy, Textiles, 44, 53, 55; Wiens, “Cotton Textile,” 522, 528; Yueksel Duman, “Notables, Textiles and Copper in Ottoman Tokat, 1750–1840” (PhD dissertation, Binghamton University, 1998); Mazzaoui, Italian Cotton, 22; Max Freiherrn von Oppenheim, Der Tell Halaf: Eine neue Kultur im altesten Mesopotamien (Leipzig: Brockhaus, 1931), 70; Sundstrom, Trade of Guinea, 147; Lamb and Holmes, Nigerian Weaving, 10; Curtin, Economic Change, 48; Aka, Production, 69; Youssoupha Mbargane Guisse, “Ecrire l’histoire economique des artisans et createurs de l’Afrique de l’Ouest” (presentation, Universite de Dakar, Senegal, December 2011); Hauser, Economic Institutional Change, 20–30.
Когда мастерская стала более обычным явлением, то же самое произошло и с ткачом нового типа: это был, как правило, мужчина, который делал ткань специально для рыночной продажи. И все же даже с появлением мастерских это специализированное производство происходило обычно за городом, а не в городах, и в частных домах, а не в мастерских. Такие сельские специализированные рыночные производители отличались от самодостаточных домашних производителей тем, что полагались на силу возникавшей в то время мировой коммерции: сети надомных работников, объединенных торговым капиталом. В рамках этих сетей, которые образовали ядро механизированного хлопкового производства XIX века, прядильщики и ткачи изготавливали хлопковую нить и ткань для городских торговцев, которые собирали их продукцию и продавали ее на отдаленных рынках. Связи между торговцем-капиталистом и производителем широко варьировались. На индийском субконтиненте, например, сельские ткачи зависели от торговцев в отношении необходимого для закупки достаточного количества пряжи, а также необходимой в процессе работы пищи, но в целом эти ткачи обычно владели своим инструментом, работали без надзора и в некоторой степени контролировали сбыт своей продукции. В других местах свободы у сельских ткачей было намного меньше. В Османской империи, например, торговцы передавали хлопок и пряжу крестьянам, которые его пряли и ткали, а затем отдавали свою продукцию обратно торговцу с небольшой прибылью. В отличие от индийских ткачей они не имели никакого контроля над сбытом. В Китае торговцы также активно контролировали свою продукцию. «Они закупали хлопок-сырец, раздавали его на рынке крестьянкам для прядения и изготовления ткани, отдавали в покраску и лощение в мастерские больших или малых городов, а затем развозили по всему Китаю на продажу». Торговцы, по сути, контролировали каждый этап производства, предвосхищая свою центральную роль в создании мировой империи хлопка XIX века [50] .
50
Chaudhuri, “Organisation,” 49, 51, 53; Hameeda Hossain, “The Alienation of Weavers: Impact of the Conflict Between the Revenue and Commercial Interests of the East India Company, 1750–1800,” in Roy, ed., Cloth and Commerce, 117. Suraiya Faroqhi, “Notes on the Production of Cotton and Cotton Cloth in Sixteenthand Seventeenth-Century Anatolia,” in Huri Islamoglu-Inan, ed., The Ottoman Empire and the World-Economy, (New York: Cambridge University Press, 1987), 267, 268; Inalcik, “Ottoman State,”; Huri Islamoglu-Inan, State and Peasant in the Ottoman Empire: Agrarian Power Relations and Regional Economic Development in Ottoman Anatolia During the Sixteenth Century (Leiden: E.J. Brill, 1994), 223, 235; Socrates D. Petmezas, “Patterns of Protoindustrialization in the Ottoman Empire: The Case of Eastern Thessaly, ca. 1750–1860,” Journal of European Economic History (1991): 589; Prasannan Parthasarathi, “Merchants and the Rise of Colonialism,” in Burton Stein and Sanjay Subrahmanyam, eds., Institutions and Economic Change in South Asia (Delhi: Oxford University Press, 1996), 96, 98; S. Arasaratnam, “Weavers, Merchants and Company: The Handloom Industry in Southeastern India, 1750–90,” in Roy, ed., Cloth and Commerce, 87; Bray, “Textile Production,” 127.
С расширением рынков менялась также и технология производства хлопка. Хотя основные принципы его обработки во всем мире были весьма схожи, а производительность была неизмеримо ниже до изобретения новаторских волокноотделительных приспособлений, прядильных машин и ткацких станков в конце XVIII – начале XIX века, заметные нововведения все же имели место. В Мезоамерике, например, прядение было усовершенствовано с введением «керамических пряслиц особой формы». После 1200 года жители Мезоамерики также пользовались специально сконструированными чашками для веретена, что способствовало повышению производительности прядильщиц, позволяя им, помимо прочего, удовлетворять ненасытные аппетиты своих требовавших дани правителей. Центром технологического новаторства, однако, была Азия: валковый волокноотделитель (для удаления семян), лук (для очистки и распутывания отделенного волокна), прядильное колесо и новые виды станков, в том числе вертикальная сновальная машина, появились именно там. Прядильное колесо, изобретенное в XI веке, было особенно значимым нововведением, так как позволило крестьянам прясть хлопок намного быстрее. Ткачи тех же регионов изобрели также новый вид ткацкого станка – педальный. Хотя точное место его происхождения неизвестно, он начал применяться в Индии между 500 и 750 годами, а в Китае (где его впервые использовали в изготовлении шелка) – в третьем веке [51] .
51
Smith and Hirth, “Development of Prehispanic Cotton-Spinning,” 349; Angela Lakwete, Inventing the Cotton Gin: Machine and Myth in Antebellum America (Baltimore: John Hopkins University Press, 2005), 11–12; Mazzaoui, Italian Cotton, 74–82, 89; Smith and Hirth, “Development of Prehispanic Cotton-Spinning,” 354–55; John H. A. Munro, Textiles, Towns and Trade: Essays in the Economic History of Late-Medieval England and the Low Countries (Brookfield, VT: Variorum, 1994), 8, 15; Maureen Fennell Mazzaoui, “The Cotton Industry of Northern Italy in the Late Middle Ages, 1150–1450,” Journal of Economic History 32 (1972): 274.
Самые крупные инновации произошли в области окультуривания самого хлопчатника – настолько крупные, что хлопок, который собирали рабы в XIX веке, был бы практически неузнаваем для индийских фермеров двумя тысячелетиями ранее. Проведенная людьми селекция приспособила хлопок к большим диапазонам природных условий и сделала его волокно еще более применимым для производства ткани. Сельские хлопководы Китая, Японии, Юго-Восточной Азии и Северной и Южной Америки, Западной Африки и Анатолии завезли семена хлопчатника с соседних территорий и добавили его к своему ассортименту растительных культур. На протяжении веков этот процесс окультуривания коренным образом изменил физические свойства хлопка, и были выведены растения, дающие более длинное и светлое волокно (позже эксперты стали обозначать длину волокна термином staple), высокоурожайные и с легко извлекаемым содержимым орехоподобной коробочки. Более того, прогресс в методах ирригации и агрономии позволил распространить производство на новые регионы. Благодаря селекции семян и усовершенствованной технологии хлопчатник хорошо рос в более сухих и прохладных районах Африки, Азии и Америки, в том числе в почвах исламских стран, по большей части подверженных засухе. В Иране, например, инвестиции в ирригационные системы уже в IX веке позволили существенно расширить культивацию хлопка. Однако, по сравнению с изменениями в XVIII и XIX веках, совокупное повышение производительности в эти две тысячи лет перед промышленной революцией были невелики. На протяжении большей части своей истории мировая хлопковая отрасль росла преимущественно за счет постоянно растущего числа людей, которые посвящали все больше времени выращиванию, прядению и тканью хлопка [52] .
52
Alan L. Olmstead and Paul W. Rhode, Creating Abundance: Biological Innovation and American Agricultural Development (New York: Cambridge University Press, 2008), 108–9; John Hebron Moore, “Cotton Breeding in the Old South,” Agricultural History 30, no. 3 (July 1956): 95–104; John Hebron Moore, Agriculture in Ante-Bellum Mississippi (New York: Bookman Associates, 1958), 13–36, 97; Lewis Cecil Gray, History ofAgriculture in the Southern United States to 1860, vol. 2 (Washington, DC: Carnegie Institution of Washington, 1933), 689– 90; James Lawrence Watkins, King Cotton: A Historical and Statistical Review, 1790 to 1908 (New York: J. L. Watkins, 1908), 13; Bassett, Peasant Cotton, 33; Mazzaoui, Italian Cotton, 20–21; Bulliet, Cotton, Climate, and Camels, 40; Chaudhuri, “Organisation,” 75.
Благодаря этим производственным сетям, соединявшим сельских прядильщиков и ткачей с городским торговым капиталом, особенно в Азии, возникло постепенное, но существенное расширение объема выработки для рынков. В основном это происходило, однако, без уничтожения более древних социальных структур, без изменения веками устоявшейся организации производства. Домашнее хозяйство и связанные с ним технологии оставались в их центре. Этот старый мир был в безопасности, скрываясь за двумя защитными стенами: во-первых, рынки готовой продукции, хотя и росли, но, по сравнению с состоянием после 1780 года, скромными темпами, а во-вторых, существовали серьезные препятствия для перевозки хлопка-сырца на большие расстояния для его обработки. Чтобы прорваться сквозь эти древние препоны, нужна была огромная противодействующая сила.
В течение очень долгого времени в этом замечательно разнообразном, потрясающе живом и экономически важном мире хлопка Европа не участвовала. Европейцы оставались на окраинах сетей, охватывавших культивацию, обработку и потребление хлопка. Даже после того, как они начали импортировать небольшие объемы хлопковой ткани во времена Древней Греции и Древнего Рима, они по-прежнему играли незначительную роль в мировой хлопковой отрасли в целом. Люди одевались, как повелось начиная с бронзового века, в одежду из льна и шерсти. Как об этом сказал Махатма Ганди, пока Индия снабжала Европу хлопком, сами европейцы «были погружены в варварство, невежество и дикость» [53] .
53
Mahatma Gandhi, The Indian Cotton Textile Industry: Its Past, Present and Future (Calcutta: G. N. Mitra, 1930), 6.
Растение-барашек: представление европейцев о хлопчатнике
Хлопок попросту был для Европы экзотическим продуктом. Это волокно росло в далеких землях, и многие европейцы, по имеющимся свидетельствам, представляли себе хлопок как гибрид растения с животным – «растение-барашек». По средневековой Европе ходили рассказы о маленьких овечках, растущих на дереве и спускающихся по ночам, чтобы попить воды; другие басни повествовали об овцах, соединенных с землей низким стеблем [54] .
54
Цит. по: Henry Lee, The Vegetable Lamb of Tartary: A Curious Fable of the Cotton Plant (London: Sampson Low, Marston, Searle, & Rivington, 1887), 5.
Хлопок впервые пришел и остался в Европе, а также в Западной Африке, в результате распространения ислама. К 950 году хлопок производился в мусульманских городах Севилье, Кордове, Гранаде и Барселоне, а также на Сицилии. Некоторые из этих тканей экспортировались в остальные части Европы. В XII веке севильский ботаник Абу Закария ибн аль-Авам опубликовал трактат о земледелии, в который включил подробное описание культивации хлопчатника [55] . Хлопок настолько сильно ассоциировался с исламом, что большинство европейских языков заимствовало для обозначения хлопкового волокна арабское слово qutun. Французское coton, английское cotton, испанское algod'on, португальское algod~ao, голландское katoen и итальянское cotone все имеют в своем составе этот арабский корень. (Немецкое Baumwolle и чешское bavlna – которые переводятся приблизительно как «древесная шерсть» – исключения, которые подтверждают правило.) Когда производство хлопка в регионе серьезно сократилось в результате реконкисты на Иберийском полуострове в первой половине второго тысячелетия, вековое соприкосновение с арабскими технологиями и культурой оставило после себя на обширных европейских территориях знание хлопковых тканей и представление об их ценности.
55
Mann, Cotton Trade, 5; Oppel, Die Baumwolle, 39; см.: экспонаты в Museu Textil i d’Indumentaria, Barcelona, Spain.
К XII веку небольшие зоны в Европе – в особенности север Италии – вернулись в мир производства хлопка, и на этот раз окончательно. Хотя европейский климат был в основном неподходящим для выращивания хлопка, крестоносцы усилили влияние Европы в арабских странах, то есть в районах естественного произрастания хлопчатника [56] . Первые попытки производства хлопка были скромными, но они положили начало тенденции, которой суждено было изменить историю континента и мировую экономику.
56
То, что крестоносцы играли решающую роль в представлении отрасли хлопкового текстиля в Европе, подтверждается Baumwolle, словарной единицей в Lexikon des Mittelalters, vol. 1 (Munich: Artemis Verlag, 1980), 1670.