Чтение онлайн

— Да. Много раз. И мне следовало держать язык за зубами, оставаться на севере. Ничего бы этого не случилось, если бы мы остались с ее народом.

Партнер Моуфика не пытался нажиться на его горе. Он щедро заплатил, и Моуфику не пришлось тратить военные трофеи для того, чтобы уехать.

Капитан Аль-Джахез, под началом которого Моуфик служил во время войн, дал ему должность егеря. От Вади-аль-Хамама его и Нариман теперь отделяли восемьсот миль.

Нариман начала подозревать худшее вскоре после их прибытия на новое место. Она молчала до тех пор, пока скрывать уже не было возможности, и пошла к Моуфику, поскольку идти больше было не к кому.

— Отец, у меня будет ребенок.

Реакция его оказалась неожиданной.

— Да. Его цель состояла в том, чтобы зачать еще одного себе подобного.

— Что нам делать? — Ее охватил ужас. В ее племени такого не прощали, и обычаи оседлых народов в этом отношении отличались несильно.

— Для паники нет причин. Я говорил на эту тему с Аль-Джахезом, когда мы сюда приехали. Он жесткий и религиозный человек, но родом из Эль-Асвада. Он знает, что такое Джебал. Его козопас слишком стар, и он отправит нас в горы вместо него. Мы проведем там несколько лет, пока он не убедит всех в том, что ты вдова, и ты вернешься, чтобы найти молодого человека твоего возраста. Мужчины будут драться за такую вдову.

— Почему ты так добр? С тех пор как у нас появился всадник, я доставляю тебе одни лишь хлопоты.

— Ты — моя семья. Все, что у меня есть. Я следую пути Ученика, в отличие от многих, кто заявляет о своей вере лишь ради политики.

— И при этом ты поклоняешься Каркуру.

Моуфик улыбнулся.

— Не стоит упускать любую возможность. Я поговорю с Аль-Джахезом. Мы уедем через неделю.

Жизнь в холмах в роли козопасов оказалась довольно приятной. Эти места чем-то напоминали Нариман о родине, но здесь было спокойнее. Волки и львы встречались редко, и козам почти ничто не угрожало.

По мере того как рос ее живот и приближалось неизбежное, ей становилось все страшнее.

— Отец, я слишком молода для такого. Я умру, я знаю.

— Нет, не умрешь. — То же он говорил ее матери, которой тоже было страшно. Этого боялись все женщины. Он не пытался убедить ее в том, что ее страхи необоснованны, лишь в том, что страх куда опаснее, чем роды. — Я буду с тобой и не позволю случиться ничему плохому. И Аль-Джахез обещает, что пришлет свою лучшую повитуху.

— Отец, я не понимаю, почему ты так добр ко мне. И не могу понять, почему он так добр к тебе. Не потому же только, что ты воевал в его отряде?

Моуфик пожал плечами.

— Вероятно, потому, что я спас ему жизнь в битве за Круги. К тому же хороших людей намного больше, чем тебе кажется.

— Ты никогда не рассказывал мне про войны. Только о тех местах, которые видел.

— Это не слишком приятные воспоминания, Лисичка. Смерть, убийства, и снова смерть. А в конце — никакого толку, ни для меня самого, ни для славы. Стоит ли рассказывать о тех временах молодым? Они не принесли мне счастья, но я видел больше, чем любой из аль-Мубурака как до, так и после.

Он был единственным из десятка добровольцев, кто остался жив. Возможно, именно потому его и считали чужим, а не из-за жены с севера. Старики презирали его за то, что он жив, в то время как погибли их собственные сыновья.

— Что мы будем делать с ребенком, отец?

— Что? То, что всегда делают люди. Воспитывать, чтобы он стал мужчиной.

— Это будет мальчик, да?

— Скорее всего да, но и девочка вполне устроит, — он усмехнулся.

— Ты станешь его ненавидеть?

— Речь идет о ребенке моей дочери. Я могу ненавидеть отца, но не младенца. Дитя невинно.

— Ты и впрямь путешествовал по странным землям. Неудивительно, что старейшины тебя не любят.

— Старейшины уходят. Идеи бессмертны. Так говорит Ученик.

Она уже чувствовала себя лучше, но страх ее никуда не делся.

— Прекрасный сын, — сказала старуха, улыбаясь беззубым ртом. — Прекрасный сын. Могу сказать, юная госпожа, что он станет великим. Судьба в его руках. — Она подняла повыше крошечное красное морщинистое орущее существо. — И он родился в сорочке. Лишь настоящие избранные рождаются такими. О да, ты стала матерью могущественного человека.

Нариман улыбнулась, хотя не слышала даже десятой доли ее слов. Она думала лишь о том, что схватки закончились, что боль отступила. Ее охватывали невероятно теплые чувства к ребенку, но ей не хватало сил их выразить.

В палатку заглянул Моуфик.

— Садра, все в порядке?

Лицо его было бледным. Словно в тумане, Нариман поняла, что он тоже боялся.

— Оба отлично себя чувствуют. У Аль-Джахеза родился крестник, которым он может гордиться. — Она повторила свое предсказание.

— Лучше не говори ему об этом, Садра. Это смахивает на суеверие, а он очень строг к отклонениям от религии.

— Решения любых людей, как простых, так и Избранных, не могут изменить естественного порядка вещей. Предзнаменование есть предзнаменование.

— Возможно, возможно. Может, отдашь ей ребенка?

— Да, конечно. Когда-нибудь я буду гордиться тем, что держала его на руках.

Она опустила младенца к груди Нариман. Он взял сосок, но не слишком охотно.

— Не беспокойся, юная госпожа. Скоро он будет сосать от всей души.

— Спасибо, Садра, — сказал Моуфик. — Аль-Джахез сделал хороший выбор. Я в долгу перед вами обоими.

— Это большая честь для меня. — Она вышла из палатки.

— Ну как, Лисичка? Он стал Молотом Господним еще до того, как сделал первый вдох.

Нариман уставилась на него. Он не просто устал, но и был еще чем-то обеспокоен.

— Всадник?

— Он тут, недалеко.

— Я так и думала. Я его чувствовала.

— Я пытался его выследить, но он меня избегал. Я не осмелился заходить далеко.

— Может быть, завтра…

«Тебе никогда его не поймать, — засыпая, думала она. — Он обманет тебя с помощью Силы. Ни одному воину его не поймать. Лишь время или хитрость могут его убить».

Она заснула. Ей снился всадник и то, что она чувствовала с ним в третий раз.

Подобное снилось ей часто. Это было единственным, что она скрыла от Моуфика. Он бы ее не понял. Она не понимала сама себя.

Возможно, в душе она все-таки была шлюхой.

Нариман назвала ребенка Миср Сайед бин Хаммад-аль-Мубураки. Миср Сайед означало «сын пустыни», из племени аль-Мубурак. Слово «Хаммад» могло означать также мужское имя, и оно стало именем ее отсутствующего мужа. Однако дед Мисра называл его Тоуфик эль-Масири, или Верблюжьи Ноги, по причинам, казавшимся забавными лишь ему одному.