Чтение онлайн

Другие лидеры также начали задумываться о посещении церкви. В 1806 году юрист Сент-Джордж Такер из Виргинии, хотя и был пожизненным деистом, был настолько напуган социальным хаосом, который, предположительно, вызывала неверность, что был готов поддержать государственные субсидии для христианских учителей, независимо от их конфессиональной принадлежности. Ной Уэбстер, Уильям Вирт и Джон Рэндольф также отбросили свой юношеский деизм в пользу евангелической религии начала XIX века. К 1806 году Уильям Купер, ранее презрительно относившийся к церквям, пришёл к убеждению, «что наше политическое благополучие во многом зависит от соблюдения правил религии», и начал поощрять и субсидировать новые церкви округа Отсего, или, по крайней мере, те церкви, которые были ортодоксальными и консервативными. Даже просвещенное масонство стало гораздо более религиозным институтом в первые десятилетия девятнадцатого века. [1476]

В 1811 году выдающийся юрист Джеймс Кент, председатель верховного суда Нью-Йорка, фактически признал в известном деле о богохульстве «Народ Нью-Йорка против Рагглса» правовую связь между штатом и религией. Хотя Кент признал, что в Нью-Йорке нет официально учрежденной церкви, что его конституция гарантирует свободу религиозных убеждений и что в штате нет закона, запрещающего богохульство, он, тем не менее, заявил, что презрительное отношение к христианской религии, исповедуемой почти всем обществом, как это сделал Рагглс, — это «удар по корням моральных обязательств и ослабление надежности социальных связей». То, что Кент был готов объявить христианство частью общего права штата Нью-Йорк, когда он презирал религиозный энтузиазм и в частном порядке называл христианство варварским суеверием, говорит о том, насколько пугающим мог быть популярный евангелический климат Второго Великого пробуждения. [1477]

Тем не менее, распространение конкурирующих евангелических религиозных групп в сочетании с просвещенным мышлением дворянства вскоре свело на нет все, что осталось от идеи европейского типа принудительной государственной церкви. В последующие десятилетия после революции остатки традиционных церковно-государственных связей и институтов были окончательно уничтожены: Южная Каролина в 1790 году, Мэриленд в 1810 году, Коннектикут в 1818 году, Нью-Гэмпшир в 1819 году и Массачусетс в 1833 году.

РИМСКИЕ КАТОЛИКИ на европейском континенте, конечно, привыкли к государственно-церковным установлениям, но в Америке любое подобие католического установления было невозможно. Насчитывая в 1790 году около тридцати пяти тысяч человек, они все ещё составляли ничтожное меньшинство во всех штатах. Даже в Мэриленде, где доля католиков была самой большой, их насчитывалось всего около пятнадцати тысяч человек из почти трехсот двадцати тысяч населения Мэриленда на момент первой переписи. Во всех колониях католики подвергались политической дискриминации, но Революция создала атмосферу большей терпимости. В 1783 году Род-Айленд отменил свой закон 1719 года, запрещавший католикам голосовать и занимать должности. (В 1798 году штат отменил аналогичные ограничения для евреев).

К тому времени, когда Джон Кэрролл из Мэриленда стал первым католическим епископом в 1790 году, католическая церковь Америки начала приспосабливаться к республиканскому климату. В 1780-х годах Кэрролл работал над тем, чтобы сделать католическую церковь «независимой национальной церковью», а не просто католической миссией, зависящей от Ватикана. Он утверждал, что Американская революция дала католикам «равные права и привилегии с другими христианами» и что католицизм заслуживает того, чтобы быть независимым от «любой иностранной юрисдикции». Кэрролл основал католический колледж в Джорджтауне, создал сульпицианскую семинарию в Балтиморе, пропагандировал использование английского языка в литургии и призывал к публикации английского перевода католической версии Библии, которую в 1790 году предпринял иммигрант ирландского происхождения и набожный католик издатель Мэтью Кэри.

В то же время католические миряне начали активно участвовать в организации и управлении своими церквями, повторяя процесс, который многие протестантские группы пережили в колониальный период. Практика формирования мирянами попечительских советов, избираемых жителями прихода, началась в городах, но вскоре распространилась и на приграничные районы. Без помощи духовенства католики объединялись и создавали религиозные общества, избирали своих лидеров, покупали землю под церковь и брали на себя ответственность за управление своей церковью. [1478]

Католики уже начали принимать идею отделения церкви от государства и считать себя просто ещё одной христианской конфессией — позиция, которую Римско-католическая церковь в целом официально не одобряла до Второго Ватиканского собора 1962 года. В Мэриленде в 1780-х годах католики выступали против предложения о создании множества учреждений, в которых налоговые средства направлялись бы всем христианским конфессиям, опасаясь, что такая мера станет первым шагом к восстановлению протестантской епископальной церкви в штате. Кэрролл считал, что религиозный эксперимент религиозной свободы, «давая свободное распространение честным аргументам, является наиболее эффективным методом приведения всех деноминаций христиан к единству веры». [1479]

Хотя страх перед антирелигиозными идеями Французской революции заставил Кэрролла и американскую католическую церковь в 1790-х годах вернуться к использованию латинской литургии и иерархическому назначению священников, процесс местного церковного управления и мирского контроля над общинными приходами сохранился, в основном из-за нехватки священников и епископов. А поскольку католики везде оставались небольшим меньшинством в море протестантов, они с энтузиазмом поддержали идею отделения церкви от государства. Несмотря на постоянное давление с целью стать более похожей на католические церкви Европы по организации и характеру, американская католическая церковь, по сути, развивалась как ещё одна христианская деноминация среди многих других.

Число католиков быстро росло. В 1808 году епископ Кэрролл добился создания четырех новых епархий — в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и Бардстауне, штат Кентукки. В этом западном форпосте Бардстауна, как утверждал епископ епархии, к 1815 году было девятнадцать католических церквей и не менее десяти тысяч прихожан. С приобретением Луизианы и присоединением епархии Нового Орлеана испанские и французские католики стали частью Соединенных Штатов. В 1819 году были основаны ещё две епархии в Ричмонде и Чарльстоне, и к 1820 году число католиков в стране составило почти двести тысяч человек.

Несмотря на столь бурный рост, страна оставалась в подавляющем большинстве протестантской. Хотя большинство конкурирующих протестантских деноминаций были формально отделены от государства, они склонны были отождествлять себя с нацией. Большинство протестантского духовенства стремилось доказать, что отделение церкви от государства в Америке не приведет к неверности и религиозному пренебрежению, которых ожидали европейцы. Евангелисты постоянно подчеркивали, что Америка, хотя и не имеет поддерживаемой государством церкви, тем не менее является нацией Бога, христианского Бога, причём протестантского христианского Бога.

Евангелические деноминации XIX века знали, что американцы живут в свободной стране и могут выбирать религию по своему усмотрению; но эта свобода и отсутствие традиционного устоя не означали, что правительство не несет ответственности за религию. Евангелисты неоднократно призывали правительство Соединенных Штатов признать христианскую основу Америки, предоставляя капелланов в Конгрессе, объявляя дни поста и молитвы и прекращая доставку почты по субботам. У духовенства не было намерения создавать новую церковь или отрицать права совести, заявил Натаниэль Уильям Тейлор из Коннектикута, самый значительный богослов Второго Великого пробуждения. «Мы лишь просим внести в закон те положения… от имени общего христианства, которые причитаются ему как силе и славе нации». [1480] Даже государственная школьная система XIX века стала пропитана теми религиозными ценностями, которые по сути были протестантскими. Таким образом, американцы создали то, что один историк назвал парадоксом «добровольного установления» религии. [1481]