Чтение онлайн

Конечно, нигде в мире не было столько мишуры и титулов, как при Версальском дворе, даже больше, чем Шиппен мог себе представить. Протокол был невероятно продуманным: прибыв в половине десятого, «мы не заканчивали кланяться до двух часов»; на самом деле «дело поклонов» продолжалось так долго, рассказывал Шиппен своему отцу, что «любой, кроме шотландца, устал бы от него». Французский двор был настолько церемониален и роскошен, что этот претенциозный филадельфиец мог только глазеть и чувствовать себя «чужим» в его окружении. Он не мог не выразить изумления по поводу «восточного великолепия и пышности» всего этого. Богатство, изысканность, помпезность ослепляли его. Изображения королевской семьи были «больше, чем жизнь». У членов двора были «все отдельные хозяйства и отдельные части дворца, отведенные им», и «между собой они тратили 36 000 000 ливров в год». А королевские сады — «Какие прогулки! Какие рощи! Какие водные сооружения!» Положение «превосходного здания» дворца было «достойно его величия и хорошо подходило для двора великой нации». Версаль был «очаровательным раем», все было «очень великолепно» и наполнено такими церемониями и учтивостью, которых, по словам Шиппена, «я никогда не видел». Потрясенный, он мог только пыхтеть от гордости за то, что «получил очень необычные знаки вежливости и внимания» от придворных вельмож.

Хотя Шиппен «в целом… был доволен днём», он все время знал, что его обходят стороной. Он чувствовал, что «деспотичная… вежливость» придворных была снисходительной, что их вежливые вопросы «скорее показывали желание быть внимательным ко мне, чем желание получить информацию о том, чего они ещё не знали». Американец, который был кем-то вроде аристократа в Филадельфии, но вряд ли таковым являлся в Версале, не мог не чувствовать своего отличия; и это отличие стало щитом для его самооценки. В конце концов, говорил он отцу, он был республиканцем: географически и социально он был из другого мира. Великолепие и элегантность Версаля одновременно впечатляли и отталкивали его. Сколько тысяч подданных, размышлял Шиппен, были обречены на нужду и нищету из-за расточительных усилий короля Людовика XIV, «пытавшегося украсить свою персону и украсить своё правление», построив Версаль. Он «возмущался» «невыносимым высокомерием» нынешнего короля, Людовика XVI, и был ещё «более удручен податливостью и подлой покладистостью его приближенных». Ещё более неприятно было наблюдать, как «целая вереница послов, министров-посланников и т. д. в полном облачении… расстилались перед ним, подражая друг другу в демонстрации своего раболепного преклонения». Он радовался, что не является подданным такой монархии, а гражданином республики — «более великой, потому что более добродетельной», — где нет наследственных различий, «пустых украшений и бессмысленного величия» и «где люди уважают искренность и не признают никакой другой тирании, кроме тирании чести». Он гордился мистером Джефферсоном, который был «самым простым человеком в комнате и самым лишённым лент, крестов и других знаков отличия». То, что посол Америки был человеком «наиболее обходительным и наиболее посещаемым (даже самими придворными)», убеждало Шиппена в том, что здравый смысл, заслуги и честность неизбежно вызывают уважение «даже среди тех, кто не может похвастаться их наличием». Среди всего великолепия придворных он заметил «беспокойство и уныние на их лицах, которые не говорили о довольстве или счастье». Весь этот удивительный и поучительный опыт убедил его в том, «что определенная степень равенства необходима для человеческого блаженства. Счастлива прежде всего наша страна, — заключил он, — где это равенство существует, не уничтожая необходимой субординации». [6]

В САМОМ ОБЩЕМ СМЫСЛЕ значение Американской революции было подытожено в день Томаса Шиппена в Версале. Почти для всех американцев, как и для Шиппена, стать республиканцами было глубоко прочувствованным смыслом их революции. Они знали, что, свергнув монархию и приняв республиканское правительство в 1776 году, они сделали больше, чем просто устранили короля и установили выборную систему правления. Республиканство придало их революции моральное, даже утопическое значение, которое сделало их отделение от Великобритании гораздо большим, чем простое колониальное восстание. Они прекрасно понимали, что, став членами тринадцати республик, предприняли смелый и, возможно, сокрушительный для всего мира эксперимент по самоуправлению.

В момент обретения независимости они именно так и думали о себе — как о тринадцати отдельных республиках. Ни один американский революционер даже не представлял себе возможности создания сильной национальной республики континентального масштаба, подобной той, что была установлена Конституцией десятилетие спустя, в 1787–1788 годах. В 1776 году единственной центральной властью, которую могли представить себе большинство американцев, была «крепкая лига дружбы», или конфедерация, между тринадцатью отдельными штатами, во многом похожая на современный Европейский союз, скрепленная своего рода договором, в котором каждый штат сохранял «свой суверенитет, свободу и независимость». Этот договор о тринадцати штатах предусматривал возможность и надежду на присоединение к Союзу других британских провинций — Канады, Восточной и Западной Флориды. Договор — Статьи Конфедерации, как его называли, — придал Соединенным Штатам Америки буквальное значение множественного числа, которое с тех пор было утрачено.

Поддерживать эту конфедерацию республик будет нелегко. Американцы прекрасно понимали, что республики — очень хрупкие государства, требующие особого типа общества — общества равных и добродетельных граждан. Отбросив монархию и став республикой, заявил врач и историк из Южной Каролины Дэвид Рамзи, американцы «превратились из подданных в граждан», и «разница огромна». «Подданные, — говорил он, — смотрят на своего господина, но граждане настолько равны, что ни у кого нет наследственных прав, превосходящих другие». [7] Республики требовали от своих граждан гораздо больше моральных качеств, чем монархии от своих подданных. В монархиях стремление каждого человека поступать правильно в своих собственных глазах можно было сдерживать страхом или силой, покровительством или почетом, а также профессиональными постоянными армиями. В отличие от них, республики должны были держаться снизу вверх, в конечном счете за счет готовности граждан взять в руки оружие для защиты своей страны и пожертвовать своими частными желаниями ради общественного блага — за счет их «незаинтересованности», которая была популярным синонимом добродетели. Именно эта опора на моральные добродетели граждан, на их способность к самопожертвованию и беспристрастности суждений, делала республиканские правительства исторически столь хрупкими.

Теоретики от Плутарха в древности, Макиавелли в эпоху Возрождения и Монтескье в середине восемнадцатого века утверждали, что республики, зависящие от добродетели своих граждан, должны быть небольшими по размеру и военными по характеру; иначе у их граждан будет слишком много разнообразных интересов, и они не смогут сплотиться, защитить себя и развить должный дух самопожертвования. Единственные республики, существовавшие в XVIII веке, — Нидерланды, швейцарские кантоны и итальянские города-государства — были маленькими и компактными и не являлись образцом для разросшихся Соединенных Штатов Америки. Крупные и социально неоднородные государства, которые пытались стать республиками — как Англия в XVII веке, — неизбежно заканчивали военными диктатурами, подобными диктатуре Оливера Кромвеля.

Как и предполагал Шиппен, в республиках граждане должны были быть более или менее равны между собой. В них не могло быть ни законных или искусственных аристократий, ни привилегий, предоставляемых правительствами, ни должностей, основанных на социальных связях, браке или родстве. Социальная иерархия, которую допускала бы республика, основывалась бы исключительно на индивидуальных заслугах и талантах. Возникающие различия не успевали закрепиться и сохраниться в поколениях. Следовательно, равенство возможностей, при котором люди из разных поколений поднимаются и опускаются, поддерживало бы примерное равенство условий.

Такое равенство условий было необходимо для республиканства. С древности теоретики предполагали, что республиканское государство требует всеобщего равенства имущественного положения граждан. Хотя большинство американцев в 1776 году считали, что в республике не все должны обладать одинаковым количеством собственности, несколько радикалов в 1776 году все же призвали к принятию аграрных законов, «способных уменьшить собственность, если она становится чрезмерной у отдельных лиц». [8] Все считали само собой разумеющимся, что общество не может долго оставаться республиканским, если крошечное меньшинство контролирует большую часть богатства, а основная масса населения остается зависимыми слугами или бедными безземельными рабочими. Равенство было связано с независимостью; действительно, в первоначальном проекте Декларации независимости Джефферсона говорилось, что «все люди созданы равными и независимыми». [9] Поскольку владение собственностью делало эту независимость возможной, все штаты сохранили тот или иной имущественный ценз для голосования или занятия должности.

Большинство лидеров революции думали о собственности в досовременных, почти классических терминах — как о собственности рантье, то, что некоторые историки XVIII века называли «собственным богатством». [10] Они воспринимали её как источник власти и независимости, а не как товар или источник производительности и капиталистических инвестиций. Самым традиционным видом собственности была, конечно, земля; но она могла принимать и другие формы, такие как государственные облигации или деньги, взятые в долг.

Однако равенство означало даже больше, чем наличие множества независимых землевладельцев. Акцент на циркуляции талантов и на способности простых людей избирать тех, кто обладает честностью и заслугами, предполагал наличие определенных моральных способностей у населения в целом. В 1780-х годах Джеймс Мэдисон сомневался в том, что нравственные способности людей будут доведены до предела, но даже он признавал, что простые люди должны обладать достаточной «добродетелью и умом, чтобы выбирать людей добродетельных и мудрых», иначе «никакие теоретические сдержки, никакая форма правления не смогут обеспечить нам безопасность». [11] Хорошие республиканцы должны были верить в здравый смысл простых людей.

Джефферсон, несомненно, был прав, когда позже объяснил, что, когда он писал Декларацию независимости в 1776 году, её утверждение о том, что «все люди созданы равными», было широко распространенным убеждением. По его словам, при написании Декларации не требовалось излагать «новые принципы или новые аргументы, о которых раньше никто не задумывался», а просто «донести до человечества здравый смысл этого вопроса». [12] Во второй половине XVIII века быть просвещенным означало верить в естественное равенство всех людей и верить в самоочевидную истину, что все люди обладают определенными неотъемлемыми правами.