Чтение онлайн

Однако для некоторых американских лидеров чернила на Декларации независимости едва успели высохнуть, как они начали выражать сомнения в возможности реализации больших надежд и мечтаний Революции. В течение последующего десятилетия эти сомнения быстро переросли в преобладающее чувство кризиса. К 1780-м годам общественная пресса и частная переписка были наполнены предупреждениями о том, что «наше положение критическое и опасное» и что «наши пороки» ввергают нас в «национальное разорение». [24]

События 1780-х годов, казалось, указывали на «какой-то кризис, какую-то революцию», которую невозможно было предсказать. Многие, как, например, житель Нью-Йорка Джон Джей, секретарь по иностранным делам при Конфедерации, чувствовали себя неспокойно, «даже больше, чем во время войны». Тогда была «определенная цель», и хотя средства и сроки были сомнительны, мало кто сомневался в конечной победе. С наступлением мира в 1783 году «дело изменилось». Американцы могли видеть перед собой только «зло и бедствия, но не могли предположить их орудие, характер и меру». [25] Филадельфийский врач Бенджамин Раш даже считал, что американский народ находится на грани «вырождения в дикарей или пожирания друг друга, как хищные звери». Возможно, у Раша было гиперактивное воображение, но даже более трезвый и сдержанный Джордж Вашингтон в 1786 году был поражен изменениями, произошедшими за десятилетие. «С возвышенности, на которой мы стояли, с равнинного пути, который приглашал наши шаги, мы так упали! Так заблудились! Это действительно ужасно». [26]

Эти высказывания кажутся сильно преувеличенными. Несмотря на временный спад после окончания войны, десятилетие 1780-х годов в целом было временем великого расширения и высвобождения энергии. Население росло как никогда раньше или позже; действительно, 1780-е годы стали свидетелями самого большого демографического роста за все десятилетия американской истории. «Нет на земле людей более счастливых и более быстро растущих, чем жители Соединенных Штатов Америки», — сказал Джефферсону в 1786 году секретарь Конгресса Чарльз Томсон. «Население увеличивается, строятся новые дома, расчищаются новые земли, образуются новые поселения и создаются новые производства с быстротой, не поддающейся воображению». На фоне всех проявлений кризиса настроение простых людей было приподнятым, ожидаемым и далеко не мрачным. «Если нас и уничтожили, — заявил один озадаченный житель Южной Каролины, — то самым великолепным образом из всех наций во Вселенной». [27]

И все же в 1780-х годах есть все эти заявления, полные отчаяния, которые часто делались не в ярости публичных дебатов, а в уединенных письмах к друзьям. Почему американцы так быстро потеряли нервы? Почему некоторые мужчины, представители джентльменской элиты, считали, что Америка переживает кризис?

Конечно, в Статьях Конфедерации было много недостатков, которые стали очевидны к 1780-м годам. Не имея полномочий по налогообложению и регулированию торговли, Конгресс Конфедерации не мог ни выплатить долги, которые Соединенные Штаты понесли во время революции, ни принять ответные меры против меркантилистской торговой политики европейских государств, особенно Великобритании. В то же время новой республиканской конфедерации было трудно сохранить свою независимость в мире враждебных монархических империй. Великобритания отказалась прислать в США посла и проигнорировала свои договорные обязательства по эвакуации с американской территории на Северо-Западе. На юго-западе Испания отказывалась признавать американские претензии на территорию между Флоридой и рекой Огайо и пыталась использовать свою способность закрыть Миссисипи для американской торговли, чтобы подчинить себе американских поселенцев, переселяющихся в Кентукки и Теннесси. К 1786 году все эти проблемы, как внутренние, так и международные, привели к необходимости реформировать Статьи.

Однако не недостатки Статей Конфедерации сами по себе вызывали ощущение кризиса. Эти недостатки были поправимы и вряд ли могли вызвать многочисленные выражения ужаса и отчаяния.

Конечно, эти недостатки сделали возможным созыв Филадельфийского конвента в 1787 году для внесения поправок в Статьи. Почти все политические лидеры страны, включая большинство позднейших противников Конституции, хотели что-то сделать, чтобы укрепить Статьи Конфедерации и сделать Соединенные Штаты более респектабельной нацией. Поскольку большинство было готово предоставить Конгрессу хотя бы ограниченные полномочия по налогообложению и регулированию торговли, почти все поддержали созыв Конвента, который, предположительно, собирался лишь пересмотреть Статьи. Поэтому многие были удивлены результатами, как, например, Джон Тайлер из Виргинии. Тайлер ожидал, что Конвент проголосует за необходимые полномочия по регулированию торговли. «Но, — сказал он, — мне и в голову не приходило, что мы должны отказаться от свободы и отдаться в руки энергичного правительства». Тайлер, как и многие другие, кто пришёл выступить против Конституции, обнаружил, что Конвенция преподнесла им гораздо больше, чем они ожидали. [28]

Таким образом, недостатки Конфедерации сами по себе не могут объяснить беспрецедентный характер Конституции, созданной в 1787 году. Создав сильное национальное правительство, которое действовало непосредственно в отношении отдельных лиц, Конституция вышла далеко за рамки того, чего требовали недостатки статей. Предоставление Конгрессу полномочий по сбору доходов, регулированию торговли, выплате долгов и эффективному ведению международных дел не потребовало полного уничтожения Статей и создания чрезвычайно мощного и удаленного национального правительства, подобное которому было практически немыслимо десятилетием ранее. Для Джеймса Мэдисона, предполагаемого отца Конституции, документ 1787 года стал решением проблемы «множественности», «изменчивости» и «несправедливости» законодательства штатов за предыдущее десятилетие, которые часто называли «излишествами демократии». Именно популярное поведение законодательных органов штатов в десятилетие после принятия Декларации независимости лежало в основе ощущения кризиса элитой.

Злоупотребления законодательных органов штатов, по словам Мэдисона, были «столь частыми и столь вопиющими, что могли встревожить самых стойких друзей республиканства»; и эти злоупотребления, говорил он Джефферсону осенью 1787 года, «в большей степени способствовали тому беспокойству, которое вызвал Конвент, и подготовили общественный разум к общей реформе, чем те, которые принесли пользу нашему национальному характеру и интересам из-за неадекватности Конфедерации её непосредственным целям». [29]

Революция значительно демократизировала законодательные органы штатов, как за счет увеличения числа их членов, так и за счет расширения электората. В качестве представителей было избрано множество простых людей более скромного и сельского происхождения и менее образованных, чем те, кто заседал в колониальных ассамблеях. Например, в Нью-Гэмпшире в 1765 году в колониальном собрании было всего тридцать четыре члена, почти все зажиточные джентльмены из прибрежного района вокруг Портсмута. К 1786 году палата представителей штата насчитывала восемьдесят восемь членов, большинство из которых были обычными фермерами или людьми со средним достатком из западных районов штата. В других штатах изменения были менее разительными, но не менее важными. Столицы многих штатов были перенесены из своих прежних колониальных мест на восточном побережье в новые места во внутренних районах страны. [30]

Во всех штатах резко расширилась избирательная кампания и открытая борьба за должности, а также требования более широкого доступа общественности к правительственной деятельности. Увеличилось количество выборов, в которых участвовали конкуренты, и текучесть мест в законодательных органах. В XVIII веке колониальные ассамблеи достигли высокой степени стабильности и практически не меняли своего состава из года в год. Революция перечеркнула все это. К 1780-м годам ежегодные выборы в законодательные органы (радикальное нововведение в большинстве штатов) часто заменяли половину или более представителей каждый год. Колониальные собрания оставались закрытыми для публики; даже записи голосований законодателей часто считались конфиденциальной информацией. Новые республиканские законодательные органы построили галереи и открыли свои заседания для публики, а все большее число газет, включая ежедневные, стали сообщать о законодательных дебатах.

Повсюду самозваные лидеры, выступающие от имени вновь пробудившихся групп и местностей, воспользовались расширенным избирательным правом и ежегодными выборами, чтобы добиться членства в ассамблеях. Новые мелкие предприниматели, такие как Абрахам Йейтс-младший, подрабатывающий адвокатом и сапожником в Олбани, и Уильям Финдли, шотландско-ирландский ткач из западной Пенсильвании, вырвались в политическое лидерство в штатах. В глазах более состоявшихся джентльменов, учившихся в Гарварде или колледже Нью-Джерси в Принстоне, эти популярные выскочки с интересами, которые нужно было продвигать, казались неспособными к бескорыстному характеру, который должны были демонстрировать республиканские политические лидеры. Александр Гамильтон, например, считал, что Йейтс — «человек, чье невежество и испорченность превосходят только его настойчивость и тщеславие». Законодательные собрания штатов, по мнению Роберта Р. Ливингстона из Нью-Йорка, стали полны людей, «не улучшенных образованием и не исправленных честью». [31]

В этих бурных условиях законодательные органы штатов едва ли могли выполнить то, что многие лидеры Революции 1776 года считали своей республиканской обязанностью — продвигать единые общественные интересы, отличные от частных и приходских интересов отдельных лиц. К 1780-м годам многим, в том числе и Мэдисону, стало очевидно, что «дух местничества» разрушает «совокупные интересы сообщества». Повсюду дворяне жаловались на популярную законодательную практику, которая сегодня воспринимается как нечто само собой разумеющееся, — логроллинг, торговлю лошадьми и «свиные бочки», которые приносили выгоду специальным и местным группам интересов. Каждый представитель, — ворчал Эзра Стайлз, президент Йельского колледжа, — заботился только о конкретных интересах своих избирателей. Когда в законодательном собрании зачитывался законопроект, «каждый сразу же думал, как он повлияет на его избирателей». Вместо того чтобы избирать людей на должность «за их способности, честность и патриотизм», люди, по словам Стайлза, с гораздо большей вероятностью проголосуют за кого-то «из каких-то подлых, заинтересованных или капризных побуждений». [32]