Чтение онлайн

По современным меркам эта декларация и эти заявления о равных правах попахивают лицемерием или даже чем-то худшим, учитывая крайне неравное положение женщин, обращение с коренными народами и тот факт, что пятая часть населения Америки находилась в рабстве.

Конечно, «не следует забывать об ограничениях прав, наложенных мужчинами XVIII века, но останавливаться на этом, — предупреждает историк Линн Хант, — хвалить себя за собственный сравнительный „прогресс“ — значит упускать суть. Как эти мужчины, жившие в обществах, построенных на рабстве, подчинении и, казалось бы, естественном раболепии, смогли представить себе мужчин, совсем не похожих на них, а в некоторых случаях и женщин, как равных?» [13]

То, что многие люди стали считать других равными себе, стало важнейшим событием просвещенного восемнадцатого века. Даже такие аристократы, как богатый рабовладелец Уильям Берд и Фрэнсис Фокьер, колониальный губернатор Виргинии, признавали, что все люди, даже представители разных наций и рас, рождаются равными и что, по словам Берда, «главное отличие одного народа от другого проистекает лишь из различий в возможностях совершенствования». «Белые, красные или чёрные, отполированные или неотполированные», — заявил губернатор Фокьер в 1760 году, — «Люди есть люди». [14] Большинство признавало, что на каком-то базовом уровне все люди похожи друг на друга, что люди, по словам пенсильванского священника в 1790 году, «все причастны к одной и той же общей природе» и что только образование и воспитание отличают одного человека от другого. Это были взрывоопасные предположения — предположения, которые стали доминировать в американском мышлении в течение нескольких десятилетий после революции. [15]

Обладание общей природой связывало людей естественной привязанностью и моралью, так считали самые радикальные реформаторы. Люди, какими бы скромными и необразованными они ни были, обладали сочувственным социальным инстинктом и нравственной интуицией, которая подсказывала им, что правильно, а что нет. Действительно, некоторые либералы считали, что простые неграмотные люди обладают более сильным нравственным чувством, чем образованные джентльмены. «Предложите моральный вопрос пахарю и профессору, — говорил Джефферсон, — первый решит его так же хорошо, а часто и лучше, чем второй, потому что его не сбили с пути искусственные правила». [16]

Эти идеи лежали в основе радикальной веры Джефферсона в минимальное правительство. Наиболее либерально настроенные люди XVIII века — те, кто во время революции использовал термины из английской политики и называл себя вигами в противовес консервативным и роялистским тори — склонны были видеть общество благодетельным, а правительство — злонамеренным. Социальные почести, социальные различия, привилегии, деловые контракты, привилегии и монополии, даже чрезмерная собственность и богатство разного рода — в общем, все социальные несправедливости и лишения — казалось, проистекали из связей с правительством. «Общество, — сказал Томас Пейн в блестящем изложении этих радикальных либеральных взглядов вигов в „Здравом смысле“, — порождается нашими потребностями, а правительство — нашими пороками». Общество «положительно содействует нашему счастью, объединяя наши привязанности», правительство — «отрицательно, сдерживая наши пороки». Общество «поощряет общение», правительство «создает различия». [17] Если бы естественным склонностям людей любить и заботиться друг о друге было позволено течь свободно, не засоряясь искусственным вмешательством правительства, особенно монархического, считали самые преданные республиканцы, такие как Пейн и Джефферсон, общество бы процветало и держалось вместе.

Джефферсон был настолько уверен в естественной гармонии общества, что порой был близок к тому, чтобы вообще отрицать какую-либо роль правительства. В 1780-е годы он был мало заинтересован в укреплении национального правительства, созданного в соответствии со Статьями Конфедерации. По его мнению, Конфедерация была не более чем временной комбинацией штатов, собранных вместе с единственной целью — вести войну против англичан; после заключения мира ей следует дать распасться. К декабрю 1783 года он считал, что «постоянное заседание Конгресса не может быть необходимым в мирное время». По его мнению, после решения самых неотложных дел делегаты должны «разойтись и вернуться в свои штаты, оставив только Комитет штатов», и таким образом «уничтожить странную идею, что они являются постоянным органом, которая необъяснимым образом завладела головами их избирателей и вызывает ревность, вредную для общественного блага». [18] Это была концепция национального правительства, от которой Джефферсон и некоторые другие оптимистично настроенные республиканцы так и не смогли полностью отказаться.

ЛИБЕРАЛЬНЫЕ ИДЕИ о том, что общество гармонично от природы и что каждый человек обладает общим моральным и социальным чувством, были не утопическими фантазиями, а выводами из того, что многие просвещенные мыслители считали современной наукой об обществе. В то время как большинство священнослужителей продолжали призывать своих простых прихожан к христианской любви и милосердию, многие другие образованные и просвещенные люди стремились секуляризировать христианскую любовь и найти в самой человеческой природе научный императив любви к ближнему, как к самому себе. «Как регулярное движение и гармония небесных тел зависят от их взаимного притяжения друг к другу», — говорил либеральный массачусетский проповедник Джонатан Мэйхью, так и любовь и доброжелательность между людьми сохраняют «порядок и гармонию» в обществе. Любовь между людьми была гравитацией морального мира, и её можно было изучать и, возможно, даже манипулировать ею легче, чем гравитацией физического мира. [19] Просвещенные мыслители, такие как лорд Шафтсбери, Фрэнсис Хатчесон и Адам Смит, стремились обнаружить эти скрытые силы, которые двигали и удерживали людей вместе в моральном мире, силы, которые, по их мнению, могли бы сравниться с великими научными открытиями XVIII века о скрытых силах — гравитации, магнетизме, электричестве и энергии, — действующих в физическом мире. Из таких мечтаний родилась современная социальная наука.

Поскольку это естественное социальное или моральное чувство, по словам шотландского иммигранта и филадельфийского юриста Джеймса Уилсона, делало «человека способным управлять своими делами и отвечать за своё поведение по отношению к другим», оно не только сплачивало общество, но и делало возможным республиканское и в конечном итоге демократическое правительство. [20] Действительно, для многих американских мыслителей эта естественная общительность людей стала современной заменой аскетической классической добродетели древности.

Многие интеллектуалы XVIII века все ещё сохраняли веру в античные мужские и воинские добродетели. Свидетельство тому — восторг, с которым была встречена классическая республиканская картина Жака-Луи Давида «Клятва Горациев», выставленная в Париже в 1786 году. Однако многие другие, например Дэвид Хьюм, пришли к выводу, что классическая республиканская добродетель слишком требовательна и сурова для просвещенных цивилизованных обществ Европы XVIII века. Это правда, писал Хьюм, что древние Спарта и Рим были свободными республиканскими государствами, граждане которых были добродетельны и самоотверженны. Но это были также небольшие государства, которые почти постоянно находились в состоянии вооруженной борьбы. Такой вид классической воинской добродетели больше не имел смысла в просвещенном восемнадцатом веке, в эпоху разросшихся торговых обществ. [21]

Нужен был новый вид добродетели, и многие англоязычные люди, включая многих американцев, нашли его в инстинкте людей быть общительными и сочувствующими друг другу. Добродетель стала не столько суровым и воинственным самопожертвованием древности, сколько современной готовностью ладить с другими ради мира и процветания.

Повсюду в Америке XVIII века можно было найти свидетельства этой естественной общительности и компанейства — в кофейнях, клубах, собраниях и салонах. Люди казались более доброжелательными, разговоры — более вежливыми, а манеры — более любезными, чем в прошлом. От клуба «Вторник» врача Александра Гамильтона в Мэриленде до «Дружеского клуба» Джона Трамбулла в Коннектикуте — группы джентльменов по всему североамериканскому континенту периодически собирались вместе, чтобы обсудить проблемы, написать стихи и побыть в компании друг друга.

С распространением вежливости и учтивости классическая добродетель постепенно стала одомашненной. Общение в гостиных, клубах и кофейнях порождало дружбу и симпатию и помогало скреплять общество. Некоторые даже считали, что коммерческие обмены и порождаемые ими доверие и кредит способствовали формированию нового представления о добродетели. Эта современная добродетель казалась более мягкой, менее мужественной и менее политической, чем добродетель классического прошлого, и могла выражаться как женщинами, так и мужчинами. Более того, некоторые утверждали, что женщины даже более способны к общительности и доброжелательности, чем мужчины. [22] Поскольку республиканская Америка, как казалось, обладала большей долей этого морального или социального чувства, она казалась некоторым гораздо более благоприятным местом для женщин, чем монархическая Европа.

РАДИКАЛЬНАЯ ВЕРА в способность привязанности и доброжелательности удерживать республиканские общества вместе, возможно, была столь же нереалистичной и противоречила человеческой природе, как и традиционная вера в аскетическую классическую добродетель. Конечно, такие непримиримые скептики, как Александр Гамильтон, сомневались в её действенности. Но многие американцы времен революции представляли себе новый, лучший мир, который, по словам некоторых священнослужителей, будет «более совершенным и счастливым, чем тот, который человечество ещё не видело». В этом новом мире американцы построят гармоничное республиканское общество «всеобъемлющей доброжелательности» и станут «выдающимся примером всех божественных и социальных добродетелей». [23]