Чтение онлайн

Вероятно, ничто в «Послании Вашингтона» так не раскрывает традиционный характер его взглядов на политику, как это пространное искреннее осуждение партий. Конечно, он выступал против республиканской партии, не признавая, что федералисты, лидером которых он являлся, были какой-либо партией. Это не было лицемерием со стороны Вашингтона, а просто примером того, как сильно общепринятое мышление продолжало ненавидеть партийную рознь в штате. Вашингтон всегда искренне считал себя выше партийных страстей и, конечно, вряд ли мог представить себе развитие в XIX веке политических партий, обычно соперничающих друг с другом.

Подчеркнув важность религии, морали, всеобщего распространения знаний и общественного кредита, Вашингтон завершил своё выступление долгим обсуждением внешней политики. Здесь он опять же имел в виду недавний опыт, особенно поведение республиканской партии. Он призвал Соединенные Штаты избегать «постоянных, неизбывных антипатий» и «страстных привязанностей» к отдельным нациям. Он был особенно озабочен тем, чтобы относительно маленькие и слабые страны, такие как Соединенные Штаты, не становились сателлитами великих и могущественных государств. Как и многие другие американцы, включая многих республиканцев, он выступал за расширение коммерческих отношений с иностранными государствами и за то, чтобы иметь «как можно меньше политических связей». Америка находилась в удачном положении, отделенная океаном от превратностей европейской политики, к которой она имела очень мало отношения, если вообще имела. Хотя «временные союзы» с иностранными государствами могут быть необходимы в «чрезвычайных обстоятельствах», «истинная политика Америки заключается в том, чтобы избегать постоянных союзов с любой частью иностранного мира». Это «глупость для одной нации — искать бескорыстных услуг от другой». [533]

Под идеалистическим представлением Вашингтона об Америке как об уникальном эксперименте в области республиканского строя скрывалась прочная основа реализма. Все эти принципы, по его словам, лежали в основе политики его собственной администрации, в частности Прокламации о нейтралитете 1793 года. Все, чего он хотел для Америки, — заявил он, — это время, чтобы её институты устоялись и созрели, время, чтобы она окрепла и стала хозяином своей судьбы.

В конце он предвкушал сладкое наслаждение отставкой под благотворным влиянием свободного правительства, для создания которого он так много сделал. И он, несомненно, жаждал прекращения партийной борьбы, которая омрачала последние годы его президентства. Как бы он ни был озабочен будущим, он вряд ли предвидел, насколько неспокойными и тревожными, а также партийными будут оставшиеся годы 1790-х годов и его жизни.

Если не считать эпохи Гражданской войны, последние несколько лет XVIII века были самыми политически напряженными в истории Соединенных Штатов. В отсутствие Джорджа Вашингтона, который мог бы успокоить эмоции и примирить сталкивающиеся интересы, антагонизм между сектами становился все более ожесточенным. Некоторые лидеры начали предсказывать французское вторжение в Соединенные Штаты и вновь предвидели распад Союза. Федералистская и Республиканская партии яростно нападали друг на друга как на врагов Конституции, партийная преданность становилась все более интенсивной и стала преобладать над личными связями, а каждый аспект американской жизни политизировался. Люди, знавшие друг друга всю жизнь, теперь переходили улицы, чтобы избежать столкновений. Личные разногласия легко перерастали в насилие, и борьба разгоралась в законодательных органах штатов и даже в федеральном Конгрессе. К 1798 году общественные страсти, пристрастность и даже общественная истерия возросли до такой степени, что вооруженный конфликт между штатами и американским народом казался вполне вероятным. К концу десятилетия, по мнению британского министра иностранных дел, «вся система американского правительства», казалось, «шаталась на своих основаниях». [534]

ВО ВРЕМЯ ВЫБОРОВ ПРЕЗИДЕНТА 1796 года мало кто из американцев предвидел, насколько плохо все обернется. После отставки Вашингтона политические лидеры впервые столкнулись с необходимостью выбирать президента, и никто не знал, как это сделать. Согласно Конституции, президенты избирались Коллегией выборщиков, в которой каждый штат имел столько же выборщиков, сколько конгрессменов и сенаторов. Коллегия выборщиков стала результатом долгих мучительных дебатов на Конституционном конвенте. Некоторые делегаты, в том числе Джеймс Уилсон, предлагали прямые выборы народом. Но другие задавались вопросом, как после избрания Вашингтона жители будут знать, за кого голосовать, кроме известных людей в своём штате. Делегаты, конечно, не предполагали, что политические партии будут предлагать билеты или средства массовой информации будут создавать национальных знаменитостей. Другие делегаты предлагали, чтобы президента избирал Конгресс, который будет знать, кто квалифицирован в масштабах страны. Но когда было отмечено, что это поставит президента в зависимость от Конгресса, другие предложили избирать президента на один семилетний срок и не переизбирать его: не добиваясь переизбрания, президент не должен будет подчиняться Конгрессу. Однако другие опасались, что семь лет — слишком большой срок. И так продолжались дебаты, пока кто-то не предложил создать альтернативный Конгресс независимых выборщиков, который будет нести единственную и исключительную ответственность за избрание президента каждые четыре года. Так родилась Коллегия выборщиков.

К 1796 году, с принятием в штаты Вермонт, Кентукки и Теннесси, общее число выборщиков составило 138. Штаты могли выбирать своих выборщиков любым способом, и выборщики могли голосовать за любых двух человек, при условии, что один из них был не из штата. Человек, получивший наибольшее большинство голосов, становился президентом; получивший второе большинство — вице-президентом. Если никто не получал большинства голосов выборщиков, то Палата представителей, голосующая по делегациям конгресса штата, где каждая делегация имеет только один голос, должна была выбрать президента из кандидатов, набравших пять наибольших голосов выборщиков.

После Вашингтона эта сложная двухступенчатая процедура, вероятно, была тем, как большинство рамочников ожидали, что избирательный процесс будет работать в обычном режиме. Поскольку они предполагали, что достойные кандидаты в президенты могут быть неизвестны за пределами своего штата или региона, они думали, что Коллегия выборщиков, которая отдает предпочтение крупным штатам, будет действовать как орган выдвижения кандидатов. Голоса выборщиков будут разбросаны, и никто, как предполагалось, не получит большинства; таким образом, из пяти человек, набравших наибольшее количество голосов выборщиков, Палата представителей будет делать окончательный выбор президента. Неожиданное развитие партий подорвало эти ожидания.

Но не сразу. В 1796 году партии все ещё вызывали отвращение, и большинство людей не желали ставить партийную преданность выше региональной, государственной или личной. Поэтому ведущие претенденты на президентский пост — Джон Адамс и Томас Джефферсон — должны были выглядеть так, будто им безразличен этот пост. В 1796 году они не вели открытой предвыборной кампании, а уединились на своих фермах, не делая никаких заявлений и не предлагая никаких намеков на свои намерения. Хотя Адамс считал себя «законным наследником» и полагал, что его «преемственность» вполне вероятна, он, как и Джефферсон, понимал, что идеальный персонаж для президентства должен быть призван на этот пост. [535]

Поэтому продвигать кандидатуру того или иного человека должны были его друзья и союзники. Большинство федералистов считали, что Адамс заслуживает президентства, но, конечно же, они хотели, чтобы вице-президентом стал сторонник федерализма. Томас Пинкни из Южной Каролины, участник переговоров по договору с Испанией, был самым обсуждаемым, но не все знали, кто он такой. Сам Пинкни находился посреди Атлантики на пути домой из Европы и ничего не знал о продвижении своей кандидатуры на высокий пост. Гамильтон вообще считал, что Пинкни больше подходит для президентства, чем Адамс (у него «гораздо более сдержанный и примирительный нрав»). Но независимо от того, Адамс это или Пинкни, Гамильтон, по крайней мере, ясно понимал одно: «Все личные и пристрастные соображения должны быть отброшены, и все должно уступить место великой цели — исключить Джефферсона». [536]

Другие федералисты были в равной степени потрясены перспективой того, что Джефферсон станет президентом или даже вице-президентом. По словам Оливера Уолкотта-младшего, федералиста из Коннектикута, сменившего Гамильтона на посту министра финансов в 1795 году, Джефферсон на посту президента «ввел бы новшества и растратил бы Конституцию впустую». Но, продолжал Уолкотт, Джефферсон на посту вице-президента может быть даже хуже, чем если бы он был президентом: «Он стал бы центром сплочения фракций и французского влияния» и «не неся никакой ответственности, он… разделил бы, подорвал и, наконец, подмял под себя конкурирующую администрацию». [537] Лучше поддержать Пинкни в качестве президента, заявили некоторые федералисты, чем видеть Джефферсона на любом посту, даже если это будет стоить Адамсу президентства.

Адамс узнал об этих сплетнях федералистов и пришёл в ярость. Мысль о том, что Пинкни может стать президентом раньше него, нарушала естественную иерархию общества и сам смысл Революции. «Видеть, как такое… неизвестное существо, как Пинкни, проносится над моей головой и топчется на животах сотен других людей, бесконечно превосходящих его по талантам, заслугам и репутации, внушало мне опасения за безопасность всех нас». [538]

Для республиканцев Джефферсон был самым очевидным кандидатом на пост президента. Но они были ещё более растеряны и разделены, чем федералисты, в вопросе выбора вице-президента. Одни хотели Пирса Батлера из Южной Каролины. Другие называли Джона Лэнгдона из Нью-Гэмпшира. И все же другие предлагали Роберта Р. Ливингстона или Аарона Бёрра из Нью-Йорка. Бёрр, отличавшийся особым обаянием и хорошими связями, на самом деле смотрел на президентский пост и был готов добиваться голосов федералистов, чтобы получить его. Личные маневры Бёрра заставили многих поверить, что он «не определился в своей политике» и, следовательно, может «перейти на другую сторону». [539]