Чтение онлайн

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В АМЕРИКЕ двадцатидевятилетнего французского посла гражданина Эдмона Шарля Жене ещё больше взбудоражила общественное мнение — его титул стал признаком нового эгалитарного порядка во Франции. Никто не мог быть более неподходящим для его дипломатической миссии. Будучи послом одной из двух самых могущественных наций в мире, Жене был самоуверенным, импульсивным и напористым, практически не понимая американского правительства, с которым ему предстояло иметь дело. Он высадился в Чарльстоне, Южная Каролина, в апреле 1793 года, и во время месячного путешествия на север, в Филадельфию, его везде встречали с теплом и энтузиазмом. Американцы пели «Марсельезу», размахивали французским революционным флагом и передавали друг другу кепки свободы. Некоторые федералисты считали, что Французская революция переносится в Америку. В конце своей жизни Джон Адамс все ещё живо вспоминал бешеную атмосферу «терроризма, возбужденного Жене», которая царила в столице страны поздней весной 1793 года. «Десять тысяч человек на улицах Филадельфии день за днём угрожали вытащить Вашингтона из его дома и совершить революцию в правительстве, или заставить его объявить войну в пользу Французской революции и против Англии». [481]

Жене было поручено заставить американцев признать свои договорные обязательства и разрешить снаряжение французских каперов в американских портах. Он также должен был обратиться к американцам за помощью в завоевании испанских и британских владений в Америке и помочь расширить то, что французское революционное правительство называло «Империей свободы». [482] Находясь в Чарльстоне, он начал организовывать филистерские экспедиции против испанцев на Юго-Западе. Он даже сообщил своему правительству, что планирует «подстрекать канадцев к освобождению от ига Англии». Он убедил французского иммигранта и натуралиста Андре Мишо отказаться от планов сухопутного путешествия к Тихому океану, которые поддерживали Джефферсон и Американское философское общество, и вместо этого помочь родной Франции, объединившись с Джорджем Роджерсом Кларком и Бенджамином Логаном в Кентукки и используя набранных ими солдат для нападения на испанцев в Луизиане. Если бы этот импульсивный французский посол добился своего, Америка вскоре оказалась бы в состоянии войны и с Великобританией, и с Испанией. [483]

Видя себя революционным агентом, выступающим от имени международного дела свободы, Жене воспринял восторженный приём, оказанный ему в Америке, как разрешение пропагандировать Французскую революцию всеми возможными способами; более того, поначалу Джефферсон, похоже, поощрял Жене в его амбициозных планах собрать армию на американской земле, чтобы напасть на испанские владения на Западе и во Флориде. Когда Мишо изменил свои планы, чтобы встретиться с Кларком и кентуккийскими солдатами, Джефферсон более или менее поддержал его, но сообщил Жене, что Мишо должен путешествовать как частное лицо, а не как французский консул, как хотел Жене. Государственный секретарь предупредил Жене, что если Мишо и кентуккийских солдат поймают за тем, что они взяли в руки оружие против дружественной страны, то их могут повесить. «Если не принимать во внимание эту статью», — беспечно сказал он Жене, — «ему все равно, какой мятеж может вспыхнуть в Луизиане». [484]

Генет встречался с некоторыми из зарождающихся демократическо-республиканских обществ и, по слухам, был назначен президентом одного из них. В то же время нахальный молодой посол начал набирать американских моряков, вводить в строй и вооружать американские корабли в качестве каперов и учреждать призовые суды в американских портах — и все это к все большему неудобству государственного секретаря Джефферсона. Генет даже оснастил захваченный в американском порту британский корабль «Маленькая Сара» и, сознательно игнорируя просьбу Вашингтона, отправил его в море в качестве французского капера — «Петит Демократ». Французский посол пригрозил, что в случае протеста правительства обратится непосредственно к народу. [485]

Игнорировать указания Вашингтона не позволять захваченному кораблю отплыть — это одно, а предположить, что он может обратиться к американскому народу через голову президента, — совсем другое. Когда Вашингтон узнал о действиях и планах Генета, он пришёл в ярость. «Неужели посол Французской республики может безнаказанно нарушать акты этого правительства, а затем угрожать исполнительной власти обращением к народу?» — с изумлением спросил президент. «Что должен думать мир о таком поведении и о правительстве Соединенных Штатов, которое подчиняется ему?» [486]

В итоге Генет сам себя подвел. Федералисты, выступавшие против Французской революции, во главе с Гамильтоном, Джоном Джеем и Руфусом Кингом, воспользовались дипломатическими промахами французского посла как для того, чтобы заручиться поддержкой политики нейтралитета правительства, так и для того, чтобы дискредитировать и ослабить республиканскую оппозицию. Распространяя слухи о действиях Жене, федералисты возбудили общественное мнение и сумели превратить дипломатический инцидент в крупную общественную полемику. На собраниях в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Делавэре, Мэриленде и Виргинии федералисты выступили с резолюциями, осуждающими Генета и защищающими президента.

Все эти попытки федералистов ослабить симпатии общества к Французской революции встревожили лидеров республиканцев. Такие усилия казались ещё одним доказательством гамильтоновского марша к монархизму. Мэдисон считал, что федералисты пытаются использовать «общественное почитание президента» для разжигания «вражды между Америкой и Францией», чтобы расторгнуть «их политический и торговый союз». За этим, по мнению Мэдисона, последует «соединение» с Великобританией, и «под её эгидой» Соединенные Штаты будут двигаться «в постепенном приближении к её форме правления». [487]

В ответ на эти опасения республиканцы начали организовывать собственные партийные собрания. На некоторых из своих праздников республиканцы даже поднимали тосты за радикальных якобинцев, захвативших власть во Франции, и демонстрировали модели гильотины, которую якобинцы использовали для уничтожения своих врагов; действительно, в Париже она в среднем отрубала более двух голов в минуту. Перед лицом всех этих революционных кровопролитий Джефферсон оставался сторонником французского революционного дела, полагая, что только оно удерживает Америку от свершения собственной революции.

Будучи членом правительства, которое подрывал французский посол, Джефферсон оказывался во все более неловком положении. Он все время пытался провести красивые различия между тем, что он государственный секретарь и в то же время закулисный лидер республиканской оппозиции. Когда Жене сообщил ему о планах вооружить канадцев и кентуккийцев для экспедиций против британских и испанских территорий в Новом Свете, он признался в своём дневнике, что Жене «сообщил мне об этом не как государственный секретарь, а как мистер Джефф». [488] Когда нужно было, Джефферсон умел разделить волосы.

Чтобы эффективно влиять на общественное мнение, лидеры республиканцев в конце концов осознали, что им придётся уступить многое из позиции федералистов. Они увидели, что президент пользуется всеобщим уважением, что нейтралитет желает подавляющее большинство, и что Генет должен уйти. [489] «Он потопит интересы республиканцев, если они не откажутся от него», — предупредил Джефферсон Мэдисона в августе 1793 года. Республиканцы должны «безоговорочно» одобрить политику нейтралитета, сказал он, и прекратить спорить о том, кто по конституции должен её провозглашать. «Таким образом мы удержим народ на нашей стороне, сохранив правоту». Это был один из тех случаев, когда Джефферсон лучше, чем его коллега Мэдисон, чувствовал общественное мнение. [490]

Обостренная политическая чувствительность Джефферсона к воле народа, проявившаяся в этом инциденте, не позволила его личной вражде и революционным страстям выйти из-под контроля. Возможно, ещё более важную роль в сдерживании крайнего пристрастия как лидеров федералистов, так и республиканцев сыграл Вашингтон. Президент неоднократно использовал свой огромный авторитет и здравый смысл, чтобы сдерживать страхи, ограничивать интриги и пресекать противостояние, которое в противном случае могло бы перерасти в насилие. Несмотря на сильные партийные настроения, царившие в стране, Вашингтон никогда полностью не терял уважения всех партийных лидеров, и это уважение позволяло ему примирять, разрешать и уравновешивать сталкивающиеся интересы. Джефферсон едва ли предвидел половину влияния Вашингтона, когда ещё в 1784 году заметил, что «умеренность и добродетель одного персонажа, вероятно, предотвратили закрытие этой революции, как и большинства других, путем подрыва той свободы, которую она должна была установить». [491]