Чтение онлайн

ВОЗМОЖНО, ПРОСТОЕ И ПРОДУМАННОЕ конституционное решение Адамса о создании двухпалатных законодательных органов было несоразмерным описанным им неуправляемым и динамичным социальным обстоятельствам, но он не ошибался в своём утверждении, что американское общество было разделено на «немногих» и «многих». На самом деле именно так многие американцы в 1790-х годах описывали своё общество — как соревнование между «демократами» и «аристократами», то есть уничижительными терминами, которыми две формирующиеся партии — федералисты и республиканцы — обычно обозначали друг друга.

Хотя Джефферсон мог в частном порядке называть себя и подобных ему «прирожденными аристократами», большинству федералистов было совсем не по душе, что их называют «аристократами». Пока Джон Адамс в своей честной и прямолинейной манере возводил соревнование между немногими и многими в свою сложную науку о политике, большинство его коллег-федералистов тщетно пытались публично отрицать, что между ними и простыми людьми вообще есть какая-то разница. Революция превратила слово «аристократ» в уничижительный термин или даже хуже — во врага всех добрых республиканцев и либеральных реформаторов. Поэтому причисление оппонента к аристократам было хорошей риторической стратегией, тем более эффективной в свете того, как французские революционеры демонизировали своих привилегированных аристократов как находящихся за гранью гражданственности, что они подчеркивали кровью. [549] Если федералисты вообще хотели, чтобы за ними признавали отличительные черты, они хотели, чтобы их считали законными правителями общества, бескорыстными лидерами, одолеваемыми ордами якобинских санкюлотов, которые стремятся разрушить всю гармонию и порядок в обществе.

Северные республиканцы, конечно же, с готовностью заклеймили федералистов — всех этих помещиков, богатых торговцев, состоятельных юристов и других обеспеченных профессионалов — как «аристократов», которые «вообразили, что имеют право на превосходство во всём». [550] На самом деле они были просто надутыми фальшивками, чьи претензии на бескорыстное превосходство не имели под собой никакой основы. Большинство из тех, кто входил в Республиканскую партию Севера, могли быть людьми среднего достатка, но они считали, что Революция с её республиканским акцентом на заслугах как единственном критерии лидерства дает им столько же прав на управление и власть, сколько и так называемым федералистам лучшего сорта. Эти простые люди поддерживали Республиканскую партию и выступали против Великобритании не потому, что они обязательно продумали все конкретные вопросы и политику, разделявшие их с федералистами, а потому, что они ненавидели то, что, по их мнению, отстаивали федералисты и монархический дух Великобритании. В конечном счете, как и в любой политике, идеологическое партийное разделение имело под собой глубокую эмоциональную основу.

В ответ федералисты попытались назвать своих оппонентов-республиканцев «демократами» — термин, который в прошлом подразумевал разнузданность простых людей, но теперь приобрел более позитивный оттенок. Действительно, республиканцы стали носить доселе уничижительный термин «демократ» как почетный знак.

Опыт трех людей среднего достатка, ставших ярыми республиканцами, — Уильяма Финдли из Пенсильвании, Джедедии Пека из Нью-Йорка и Мэтью Лайона из Вермонта — может помочь понять, какие социальные чувства были вовлечены в борьбу между федералистами и республиканцами, или, по крайней мере, между федералистами и северными республиканцами. Эти три человека могут рассматриваться как образцы десятков тысяч других простых людей.

Хотя конфликт этих людей с их оппонентами-федералистами описывался ими как «демократы» против «аристократов», это был не совсем «классовый конфликт» в том смысле, в каком этот термин часто понимается сегодня. Конечно, это был важный социальный конфликт, но не конфликт угнетенного рабочего класса с эксплуататорской буржуазией или денежными воротилами, как утверждают некоторые историки. [551] Действительно, если кто-то из участников и представлял «буржуазию», то это были так называемые средние «демократы», такие как Финдли, Пек и Лайон. Хотя участники этой социальной борьбы хорошо знали друг друга, часто обедали друг с другом и имели много общего, они, тем не менее, были вовлечены в социальную борьбу, которая выявила многое из того, чем Америка с первых дней своего существования и будет продолжать оставаться — трудности, с которыми потенциальные аристократы отделяют себя от тех, кто находится чуть ниже их.

УИЛЬЯМ ФИНДЛИ приехал в Америку из Северной Ирландии в 1763 году в возрасте двадцати двух лет. [552] Этот шотландско-ирландский иммигрант, получивший образование ткача, пробовал себя в качестве школьного учителя, прежде чем в 1768 году купил ферму в округе Камберленд (позднее Франклин), штат Пенсильвания. Он присоединился к революционному движению, прошел через ряды ополчения до капитана и стал политическим деятелем, в итоге став представителем округа Уэстморленд близ Питтсбурга. Финдли стал прототипом более позднего профессионального политика и был таким же продуктом Революции, как и более известные патриоты, такие как Джон Адамс или Александр Гамильтон. У него не было родословной, он не учился в колледже и не обладал большим богатством. Он был полностью самоучкой и сделал себя сам, но не так, как Бенджамин Франклин, который приобрел утонченные атрибуты джентльмена. Происхождение Финдли бросалось в глаза, и это было заметно. В своих скромных устремлениях, скромных достижениях и скромных обидах он гораздо точнее представлял то, во что превращалась Америка, чем космополитичные джентльмены вроде Бенджамина Франклина и Александра Гамильтона.

В 1780-х годах этот краснолицый шотландец-ирландец стал одним из самых ярких выразителей интересов должников-бумажников, которые стояли за политическими потрясениями и демократическими эксцессами десятилетия. Будучи представителем Запада в законодательном собрании штата Пенсильвания в 1780-х годах, Финдли олицетворял собой то грубое, бунтарское, индивидуалистическое общество, которое презирали и боялись дворяне Пенсильвании, такие как Хью Генри Брекенридж, Роберт Моррис и Джеймс Уилсон. [553]

Хью Генри Брекенридж, родившийся в 1748 году, был на семь лет моложе Финдли. Сын бедного шотландского фермера, он тоже имел скромное происхождение. В возрасте пяти лет Брекенридж вместе с семьей эмигрировал в Пенсильванию. Но родители дали ему грамматическое образование и отправили учиться в колледж Нью-Джерси (Принстон), который по окончании в 1771 году превратил его в джентльмена. В 1781 году он переехал в западную Пенсильванию, так как считал, что дикие окрестности Питтсбурга предоставляют больше возможностей для продвижения по службе, чем многолюдная Филадельфия. Будучи единственным в округе джентльменом, получившим образование в колледже, он видел себя оазисом культуры. Желая быть «одним из первых, кто принёс прессу на запад от гор», он помог основать в Питтсбурге газету, для которой писал стихи, рогателли и другие вещи. [554] Не упуская возможности продемонстрировать свою образованность, этот молодой, амбициозный и претенциозный выпускник Принстона был как раз тем человеком, который мог довести такого человека, как Уильям Финдли, до смятения.

В 1786 году Финдли уже был членом законодательного собрания штата, когда Брекенридж решил, что тоже хочет стать законодателем. Брекенридж выставил свою кандидатуру на выборах и победил, пообещав своим западным избирателям, что будет заботиться об их интересах, особенно в том, что касается использования государственных бумажных денег при покупке земли. Но затем начались его проблемы. В столице штата, Филадельфии, он сблизился с зажиточной толпой, окружавшей Роберта Морриса и Джеймса Уилсона, которым больше по вкусу были космополитические вкусы. Под влиянием Морриса Брек-енридж не только голосовал против сертификатов штата, которые обещал поддерживать, но и стал причислять себя к восточному истеблишменту. У него хватило наглости написать в «Питтсбургской газете», что «восточные члены» ассамблеи выделили его среди всех «гуннов, готов и вандалов», которые обычно перебираются через горы, чтобы принимать законы в Филадельфии, и похвалили за «либеральность». Но именно на званом обеде в доме верховного судьи Томаса Маккина в декабре 1786 года, на котором присутствовали и он, и Финдли, он совершил свою самую дорогостоящую ошибку. Один из гостей предположил, что поддержка Робертом Моррисом Североамериканского банка, похоже, была направлена в основном на его личную выгоду, а не на благо народа. На это Брекенридж громко ответил: «Народ — глупцы; если бы они оставили мистера Морриса в покое, он сделал бы Пенсильванию великим народом, но они не позволят ему сделать это». [555]

Большинство политических лидеров уже знали, что лучше не называть народ дураками, по крайней мере публично, и Финдли увидел свой шанс сбить Брекенриджа с толку. Он написал о выступлении Брекенриджа в «Питтсбургской газете» и обвинил его в предательстве народного доверия, когда тот проголосовал против сертификатов штата. Вполне нормально, саркастически сказал Финдли, что представитель может изменить своё мнение, если он не просил и не ожидал получить эту должность, «что обычно бывает со скромными, незаинтересованными людьми». Но для такого человека, как Брекенридж, который открыто добивался должности и давал предвыборные обещания, изменить своё мнение могло вызвать только «возмущение» и «презрение» народа.

Брекенридж тщетно пытался ответить. Он пытался оправдать свою смену голоса на классических республиканских основаниях, что народ не может знать о «сложных, запутанных и вовлеченных» проблемах и интересах, связанных с законотворчеством. Только образованная элита в ассамблее, говорил Брекенридж, обладала «способностью четко различать интересы государства». [556]

Но чем больше Брекенридж пытался объяснить, тем хуже становилось его положение, и он так и не смог полностью оправиться от нападок Финдли. Они снова скрестили шпаги на выборах в ратификационный конвент штата в 1788 году, и Брекенридж, будучи убежденным федералистом, проиграл антифедералисту Финдли. После этого Брекенридж на время оставил политику и воплотил своё разочарование в превращениях американской демократии в свой комический шедевр «Современное рыцарство».